В тот год, вспоминал Виктор Сергеевич, всё началось с привычного утра. Соседка Зинаида Петровна окликнула его из кухни: «Витя, чаю будешь?» Она частенько наведывалась — то пирожками угостит, то борщом. Приговаривала: «Один ведь, как перст. Есть надо». Он тогда махнул рукой, не обернувшись: «Не надо, Зин».
Год прошёл. Целый год. А он всё не мог простить себе тот проклятый день. Торопился тогда. Надо было ехать в Харьков, к нотариусу, подписать бумаги покойной жены. Нервы на пределе, голова гудит, а тут Джулька — его собака. Обычная дворняжка с умными глазами и вечно виляющим хвостом. После смерти Анечки только она и осталась. Единственная душа, что встречала его с работы, радовалась каждому шагу.
На утренней прогулке она крутилась под ногами: то обочину обнюхает, то назад метнётся. Поводок то натягивался, то ослабевал. «Джулька, да стой ты!» — рявкнул он, дёрнул поводок. Сильно. Она взвизгнула. А он не остановился. Шёл дальше, злясь на весь мир. На себя.
Остановились на трассе. Фуры грохотали, легковушки летели. Он достал телефон — позвонить, время уточнить. И тут — рывок. Карабин расстегнулся, пустой поводок остался в руке. Джулька метнулась через дорогу. Он кричал, бежал за ней, размахивал руками, останавливал машины. Но она исчезла в придорожных кустах. Растворилась.
Искал её три дня. Ходил вдоль трассы, окликал, свистел. Потом сдался. Решил — погибла. Под колёса попала или замёрзла в лесу. Виноват. Накричал, дёрнул. Вот и наказание.
А вчера позвонили. Женский голос, молодой, чуть напряжённый: «Здравствуйте, Виктор Сергеевич? У вас была собака?» — «Была». — «Мы из приюта „Надежда“. К нам собаку привезли. По чипу ваш номер. Не смогли бы подъехать?» Сердце ухнуло. «Какая собака?» — «Рыжая дворняга. Старенькая уже. Хромает на заднюю лапу». Он молчал. Сжимал телефон до белых костяшек. «Вы приедете?» — «Приеду».
И вот сейчас он стоял у окна, не мог сдвинуться с места. Ключи от машины лежали на столе. Куртка висела в прихожей. Всего-то час езды. Но он боялся. Боялся, что это не она. И боялся, что — она.
Приют встретил лаем. Десятки голосов — тонких, хриплых, отчаянных — слились в единый вой. Виктор прикрыл дверь машины, замер. Руки дрожали. «Дурак старый, — подумал он, — чего трясёшься, как осиновый лист?» Но ноги приросли к асфальту.
— Виктор Сергеевич? — из калитки вышла девушка. Молодая, в потёртой куртке, волосы под вязаной шапкой. — Я Света. Мы вчера разговаривали.
Он кивнул. Горло перехватило — слова не шли.
— Идёмте. Она в дальнем вольере.
Они шли мимо клеток. Собаки бросались к решёткам, скулили, царапали прутья. Виктор смотрел под ноги. Снег хрустел под подошвами.
— Знаете, — заговорила Света, — её к нам только позавчера привезли. Родственники одной бабушки. Та умерла, а они собаку не могут оставить.
— Бабушки?
— Ага. Вера Ивановна. Жила у трассы, в домике. Говорят, она собаку подобрала ещё год назад. Лечила её. Лапа была сломана — видимо, машина зацепила. Бабушка её выходила, но со двора не выпускала — боялась, что снова на дорогу выбежит.
Виктор остановился.
— На ошейнике номер был?
— Был. Но цифры стёрлись. Бабушка пыталась дозвониться, но не получалось — то не тот номер набирала, то… В общем, не судьба. А потом решила, что хозяин сам бросил. Раз не ищет.
Виктор сжал руки в карманах. Ведь она была жива. Всё это время жива. А он даже не пытался искать после тех трёх дней.
— Вот, — Света остановилась у дальнего вольера. — Тут она.
Виктор поднял глаза. И увидел свою Джульку. Она сидела в углу на старом одеяле. Рыжая шерсть потускнела, морда поседела. Одна задняя лапа подвёрнута — хромала до сих пор. Собака подняла голову. Посмотрела на него. Замерла.
Виктор шагнул вперёд. Пальцы сжали холодные прутья.
— Джулька? — прохрипел он. Голос дрогнул.
Собака дёрнулась. Уши встали торчком.
— Это я. Девочка моя, это я.
Она поднялась. Прихрамывая, сделала несколько шагов к решётке. Остановилась в метре. Просто стояла и смотрела.
Виктор опустился на колени прямо в снег. Протянул руку сквозь прутья.
— Прости меня, — выдохнул он. — Прости, дура рыжая. Я кричал тогда. Дёрнул тебя. А потом бросил искать. Решил, что умерла ты. Испугался, понимаешь?
Слёзы потекли сами. Собака шагнула вперёд. Ещё один шаг. Осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли он. Виктор замер. Даже дышать перестал.
И тогда Джулька подошла совсем близко. Ткнулась холодным носом в его ладонь. Лизнула пальцы.
— Открыть? — тихо спросила Света, стоявшая рядом и незаметно смахивавшая слезу.
Виктор кивнул.
Щёлкнул замок. Дверь распахнулась. И Джулька, хромая, неуклюже, но кинулась прямо к нему. Прижалась к ноге и забила радостно хвостом.
Виктор обнял её. Зарылся лицом в рыжую шерсть.
— Домой поедем, — прошептал он. — Слышишь? Домой. И больше никуда я тебя не отпущу. Никуда.
Джулька тихонько заскулила и ещё сильнее завиляла хвостом.
— Она плохо ест, — тихо сказала Света, присев рядом на корточки. — Первые дни вообще отказывалась. Мы думали, ну, вы понимаете. Бывает так — собака в приют попадает и просто гаснет. Особенно старые. Они ведь привязываются к людям сильнее, чем мы думаем.
— Я знаю, — хрипло выдавил Виктор. — Я всегда знал.
Он погладил Джульку по голове. Она открыла глаза — мутные, уставшие — и посмотрела на него. И в этом взгляде было всё.
— Света, — Виктор поднял глаза, — а она сможет? Ну, в смысле, поживёт ещё?
Девушка вздохнула.
— Ветеринар говорит — сердце слабое. Лапа срослась неправильно, поэтому хромает. Зубов почти не осталось. Но знаете, Виктор Сергеевич, я тут уже три года работаю. И видела всякое. Собаки — они не как люди. Они умирают не от болезней. Они умирают от тоски. А если есть, ради кого жить…
Она не договорила. Но и не надо было.
Виктор понял.
Он осторожно поднялся.
— Поехали домой, девочка, — прошептал он. — К нам Зинаида Петровна котлет наготовила. Ты ведь котлеты любишь? И на диване будешь спать. На моём диване. Который я тебе всегда запрещал, помнишь? Больше не буду. Спи, где хочешь. Только не уходи, ладно?
Джулька лизнула его в щёку.
И Виктор почувствовал — впервые за год — как что-то внутри оттаивает.
— Спасибо, — обернулся он к Свете.
— Берегите её, — кивнула та. — И себя берегите.
Виктор усадил Джульку на переднее сиденье, укутал старой курткой. Сам сел за руль. Завёл машину и поехал домой.
Зинаида Петровна ахнула, увидев их на пороге.
— Витя! Да это же… Джулька?!
— Она самая, — Виктор осторожно внёс собаку в прихожую, опустил на пол. — Нашлась.
— Господи, — соседка всплеснула руками, опустилась на корточки. — Девочка ты моя! Исхудала-то как. Витя, веди её на кухню, я сейчас покушать ей дам!
Джулька обошла квартиру медленно, прихрамывая. Обнюхала каждый угол, каждую знакомую вещь. Потом вернулась к Виктору и легла у его ног.
— Вот и правильно, — кивнул он. — Остаёшься со мной.
Зинаида накормила Джульку — понемногу, осторожно, чтобы не навредить. Собака ела жадно, давясь, будто боялась, что отнимут.
— Тише, тише, — успокаивал Виктор, поглаживая её по спине. — Никуда не денется. Ешь спокойно.
Вечером Джулька забралась на диван. Виктор не прогнал — как обещал. Просто укрыл её тёплым пледом, сел рядом. Включил телевизор, но не смотрел. Только гладил рыжую шерсть и молчал. А Джулька положила голову ему на колени и закрыла глаза. И хвост её слегка шевелился — совсем чуть-чуть, но шевелился.
Виктор смотрел в окно. За стеклом падал снег — такой же, как год назад. Такой же, как в тот проклятый день на трассе. Но теперь всё было иначе. Впервые за год он не боялся завтрашнего дня. Потому что знал: завтра Джулька проснётся рядом. И послезавтра. И столько дней, сколько им отмерено.
