На подоконнике сидит кот и смотрит вниз, во двор, где голуби делят хлебную корку. А Семён смотрит на кота. Семь лет они живут вместе, не считая жены Тамары и дочки Ульяны. Но кот Барсик — именно его. С первого дня, когда трёхмесячный комок шерсти вцепился ему в свитер и заснул в локтевом сгибе.
Тамара варит борщ, и по кухне плывёт запах лаврового листа. Ульяне двенадцать, она сидит за столом, водит пальцем по экрану телефона. Обычный субботний вечер, каких было сто до этого и будет ещё столько же. Но Семён замечает, что дочка поглядывает на мать как-то выжидающе. И мать, помешивая борщ, кивает ей незаметно, будто договорились о чём-то заранее.
— Пап, — начинает Ульяна тем голосом, каким просят новый телефон или разрешение на ночёвку у подруги.
Семён отодвигает газету.
— Ну?
— Там у Лены кошка родила. И одного котёнка никто не берёт. Он хромает немножко, передняя лапка кривая. Его хотят… ну…
Она не договаривает, но и так понятно. Семён смотрит на Тамару. Та усиленно мешает борщ, хотя мешать там уже нечего.
— Нет, — говорит он. Не зло, не резко. Просто говорит.
— Но почему?
— Потому что у нас есть Барсик. Ему семь лет, он привык быть один. Притащите второго, начнутся драки, метки, шерсти ещё больше. Я против.
Ульяна смотрит на мать. Тамара выключает огонь под кастрюлей и садится возле мужа.
— Сёмочка, котёнку три месяца. Лапка неправильно срослась. Если не заберут, Лена отвезёт в приют, а оттуда таких не берут.
Семён понимает. Но кивать не стал.
— Я против, — повторяет он и поднимает газету.
***
Проходит неделя. Ульяна больше не просит, но за ужином передаёт ему хлеб молча. А Тамара перестала спрашивать, как день на работе. Семён чувствует это, как чувствуют сквозняк: вроде окна закрыты, а тянет.
В пятницу Ульяна приходит из школы с красными глазами. Рюкзак бросает у двери, уходит в свою комнату. Тамара заходит к дочке, минут через десять выходит.
— Что? — спрашивает Семён.
— Лена сказала, котёнка завтра утром отвезут. Нашёлся приют на окраине Киева, но Ульяна видела фотографии оттуда. Клетки маленькие, штук двести кошек, запах…
Тамара не давит. Она просто рассказывает и уходит мыть посуду.
Семён остаётся один в коридоре. Из комнаты Ульяны не доносится ни звука, что хуже плача.
Утром Семён встаёт раньше всех. Так рано он поднимается только на рыбалку, а сезон ещё не начался. На кухне горит лампа над плитой, за окном сереет. Он натягивает куртку, берёт ключи от машины и выходит.
Адрес Лены он находит в телефоне Ульяны накануне, пока дочка спала. Записывает на клочке бумаги, суёт в карман куртки.
У подъезда Лены он паркуется и набирает номер.
— Алло? — голос заспанный, недовольный.
— Это Семён, отец Ульяны. Котёнок ещё у вас?
Пауза.
— Да… Да, ещё. В одиннадцать приедут из приюта.
— Не надо. Я заберу. Сейчас поднимусь.
Он вешает трубку и сидит минуту в машине.
Лена открывает в халате, молча протягивает коробку из-под обуви. Внутри на старом полотенце сидит котёнок. Серый, полосатый, тощий. Передняя лапка торчит чуть в сторону, будто собранная второпях. Глаза жёлтые, испуганные.
— Он тихий, — говорит Лена. — Почти не мяукает. Ест всё. К лотку приучен.
Семён кивает, берёт коробку и несёт к машине.
Он возвращается домой, когда все ещё спят. Ставит коробку на пол в прихожей, снимает куртку. Котёнок внутри не издаёт ни звука. Семён заглядывает: зверёк забился в угол и смотрит на него снизу вверх, не мигая.
— Ну и что мне с тобой делать? — тихо говорит Семён.
Котёнок поднимает кривую лапку, словно хочет достать его за палец, но не дотягивается. Семён вздыхает. Идёт на кухню, наливает в блюдце молока. Потом вспоминает, что маленьким нельзя молоко, выливает, достаёт из холодильника варёную курицу, мелко режет.
Когда он возвращается в прихожую с блюдцем, Барсик уже сидит рядом с коробкой. Смотрит внутрь. Хвост не дёргается, спина не выгибается.
Котёнок выбирается из коробки, прихрамывая, доходит до блюдца и начинает есть. Барсик фыркает и уходит на своё кресло. Ни драки, ни шипения.
Ульяна находит котёнка первой. Семён слышит из спальни сдавленный вскрик, потом быстрые шаги, и дочка влетает к ним с котёнком на руках.
— Мама! Мама, откуда?!
Тамара садится на кровати, спросонья щурясь. Смотрит на котёнка, потом на Семёна. Тот лежит, закинув руки за голову, и старательно разглядывает потолок.
— Пап? — Ульяна поворачивается к нему. Голос дрожит. — Это ты?
— Орать будете, верну обратно, — бурчит Семён, не отрывая глаз от потолка.
Ульяна садится на край кровати и плачет. Не так, как в школе плачут от обиды, а по-другому, когда не можешь объяснить. Котёнок в её руках замирает, прижавшись к свитеру.
Тамара ничего не говорит. Кладёт ладонь Семёну на руку и сжимает. Быстро, коротко. Потом встаёт и идёт на кухню ставить чайник.
Котёнка называют Кузя. Ульяна хотела Графом, но Семён говорит: какой граф, он из коробки, будет Кузя. И Кузя приживается, как будто всегда тут жил. Барсик первую неделю обходит его стороной, на вторую начинает терпеть, а к концу месяца они спят на одном кресле. Барсик рыжий, важный, а Кузя серый, с торчащей лапкой, уткнувшийся ему в бок.
Семён смотрит на них вечерами и молчит. Тамара однажды спрашивает:
— Ты ведь был против. Что изменилось?
Он молчит, чешет Кузю за ухом. Тот урчит и прикрывает глаза.
— Ульяна плакала. А я через стенку всё слышал. И подумал: я вот чиню всё вокруг, а тут починить нечего, просто взять и привезти. Проще некуда. А я упирался из-за чего? Из-за шерсти?
Тамара улыбается и ничего не добавляет.
Через полгода Кузя вырастает, лапка остаётся кривой, но он носится по квартире как угорелый, сшибая тапки и запрыгивая на шкаф. Барсик только провожает его взглядом.
А Семён иногда ловит себя на том, что вечером на диване у него на коленях лежит Барсик, на плече спит Кузя, по телевизору идёт футбол, и он не слышит счёта, потому что боится шевельнуться.
И это, пожалуй, лучше любого счёта.
