**Дневник. Запись без даты, просто мысли вслух.**
Сегодня снова думал о Клеопатре. И о себе. Как же мы похожи, оказывается. Меня жизнь щёлкала по носу с детства: «Не лезь, Саша, ты тут лишний». И я лезть перестал. Маленький, худенький, слабый — природа надо мной поиздевалась от души. В школе дразнили хлюпиком, иногда поколачивали — для профилактики. Друзья? Только Пашка из параллельного класса. Я тогда думал: вырасту — и всё пройдёт. Взрослые умные, не дают дурацких прозвищ и подзатыльников просто так.
Как же я ошибался.
С подзатыльниками во взрослой жизни и правда стало полегче. Не принято их раздавать налево-направо в приличном обществе. Но прозвища… «Доходяга», «клоп», «малёк», «мышонок» — сколько раз я это слышал. Обижался, но ответить достойно не умел. К маленькому росту прилагалась огромная застенчивость. Она мешала больше, чем внешность. Новые отношения не складывались. Общался только с Пашкой да с мамой, пока она была жива.
Годы шли. Работал кладовщиком в киевском магазине, коллектив — девяносто процентов женщин. Но они смотрели на меня как на «сына полка»: опекали, защищали, угощали домашней стряпнёй. Жалели — «бедненький, маленький». К сорока годам я остался круглым сиротой. И так бы и жил, если бы не тот день, когда я встретил Машу.
Маша была женщиной с большой буквы «Ж». Высокая, громкая, с выдающимися достоинствами — не заметить её было невозможно. Я влюбился безответно. Боялся подойти. Кто я для неё? Блоха, моль, молекула. Но у жизни своё чувство юмора. Она решила свести маленького застенчивого хлюпика и большую громкую Машу. Способ выбрала избитый, но надёжный: спасение.
Дело было так. Я стоял в очереди на кассу в нашем магазине. За кассой сидела великолепная Мария. Я бледнел, краснел, перекладывал пакет кефира из руки в руку. Тут сзади появились два молодых охламона с бутылками дешёвого вина за тридцать гривен. Подвинули меня плечом: «Будешь за нами, дядя. Спешим». В любой другой день я бы пропустил молча, но не сегодня — на меня смотрела Маша.
— Давайте в очередь, мужики. У меня обед не резиновый, — пискнул я.
— Ты не пыли! Сказали: за нами, значит, за нами, — один уже поставил бутыль на ленту.
Второй легонько толкнул меня в грудь: «Держи дистанцию». Я побагровел, открыл рот, но меня опередила Маша:
— В порядке очереди! — грянула она. — И вообще, молодые люди, давайте ваши документы. Может, я не имею права продавать вам спиртное.
Они занервничали:
— Да ладно, у нас дома семеро по лавкам…
— Либо подтвердите совершеннолетие, либо шуруйте к маме с папой, — отрезала Маша.
За её спиной уже встал охранник Петрович. Парни, ругаясь, ретировались.
— Вот наглые малолетки! — сказала Маша и посмотрела на меня уже ласково: — Давай, Сашок, я тебе пробью. А то и правда поесть не успеешь. Тебе кушать надо, худенький ты больно.
— Спасибо… — пробормотал я. Хотелось провалиться сквозь пол. «Всё, теперь и надежды нет. Надо же было так опозориться. Пацанов испугался! Хотя здоровые какие…»
Но оказалось наоборот. С того дня Маша стала относиться ко мне иначе. Улыбалась, кокетничала, обеды из дома носила. Остальные женщины отошли в сторону — не знаю, что она им сказала. Однажды услышал шушуканье: «Мышонок-то наш теперь Машкин трофей». «Ну и ладно, — решил я. — Значит, я ей дорог. А там до любви один шаг. Пока моей любви хватит на двоих».
Я наступил на горло своей застенчивости и пригласил её на свидание. Она согласилась. Слово за слово, встреча за встречей — завязался роман, а потом и свадьбу сыграли.
Семейная жизнь меня разочаровала. Мария сразу назначила себя главой. И всё бы ничего, но она понимала это своеобразно: глава должен не только решать и контролировать, но и воспитывать, и карать. Сколько раз мне перепадало за малейшую провинность: люстру не так повесил, пол плохо протёр, тарелку за собой не помыл. Я терпел. Любил свою спасительницу. Надеялся, что притрёмся и заживём душа в душу.
Иллюзии выбил подзатыльник. Один-единственный.
— Вредитель, хлюпик, доходяга! — кричала она тем вечером. — Ты хоть что-то можешь нормально сделать? Молчишь? А зря! Где мне вторую такую чашку найти? Бабушкина, любимая. Ручонки кривые, посуду помыть не можешь! Эх, зла не хватает!
Когда слова кончились, она перешла к делу. Рука у неё была тяжёлая. В голове прояснилось мгновенно: «Пора расставаться. Тумаков мне и в детстве хватило».
Мы развелись со скандалами. Я дал себе зарок больше никогда не влюбляться.
А потом жизнь снова щёлкнула меня по носу — но уже иначе.
Клеопатра тогда оказалась у Пашки, моего старого школьного друга. Он уже который раз жаловался: «Собака злая, невоспитанная, на Андрюшку порыкивает. Хочу избавиться». Я зашёл к нему в гости, увидел эту чёрную длинную таксу-переростка — целых двенадцать килограммов счастья. Она смотрела на меня из-под кровати.
— А ты её воспитывал? — спросил я Пашку. — Ругать и наказывать — не воспитание. Меня тоже пытались подзатыльниками перевоспитать — не вышло.
— Слушай, раз ты умный, забери её себе, — предложил Пашка. — Ты одинокий, свободный. Воспитывай сколько хочешь. Всем хорошо.
Я посмотрел на Клепу. Она вильнула хвостом.
— Она не против, — обрадовался Пашка.
Вечером мы ушли вдвоём. И оказалось, что справиться с Клепой гораздо проще, чем с бывшей женой. Она не вредничала, не орала по пустякам, лапы не распускала. Если что-то не понимала с первого раза — понимала со второго. Она любила меня. Я стал для неё всем: другом, хозяином, целым миром.
Мы ходили в кинологическую школу в Киеве, гуляли на собачьей площадке в парке Шевченко, учились, играли. Я был счастлив, что судьба подтолкнула меня навестить Пашку.
И знаете что? Оказалось, что и среди людей встречаются замечательные экземпляры. Добрые, чуткие, отзывчивые. Раньше я не знал, где они водятся. А теперь обнаружил — на собачьих площадках таких полным-полно. Со многими познакомился благодаря Клепе. С некоторыми подружился.
И, чем чёрт не шутит: может, настанет день, и я снова влюблюсь в какую-нибудь хозяйку шпица или дога. Не прямо сейчас. Но я этого не исключаю.
А Клеопатра… Она тоже была бита жизнью, как и я. Но мы нашли друг друга. И это главное.
