На Бессарабском рынке коробка стояла у ног Клавдии третий день, и дно уже размокло от утренней сырости. Клавдия поправила полотенце внутри, пересчитала котят: все пятеро. Два серых, два полосатых, один чёрный с белой грудкой. Чёрный спал, полосатые возились, серые жались друг к другу, как старушки на лавочке.
Рынок просыпался медленно, будто его будили в плохом настроении. Зинаида с овощного ряда уже разложила яблоки горкой, и от них шёл тот кисловатый осенний запах, по которому октябрь в Киеве отличается от всех других месяцев — такой же кислый, как гривна после обеда. Небо висело серое, плотное, как подушка, которую никто не взбил, и холод забирался под куртку не сразу, а постепенно, по сантиметру, от ладоней к локтям, будто проверял, не сдашься ли ты. Асфальт блестел от вчерашнего дождя, и лужи отражали прилавки, людей, куски неба — и всё это мутно, как в плохом зеркале.
Клавдия дула на пальцы. Пальцы были красные, негнущиеся, как крючки для рыбы, и перчатки она забыла дома, потому что утром думала не о перчатках, а о том, что сегодня последний день, когда она может стоять здесь. Завтра дочь приедет забрать кошку, а котят дочь не возьмёт. Дочь сказала: «Мам, ну куда мне пятерых?» И была права, как всегда, когда не хочешь её слушать. Но правота дочери не решала ничего, а только делала тяжелее то, что и так было тяжело — как лишний килограмм картошки в сумке.
– Возьмите котёночка, – говорила Клавдия каждому, кто замедлял шаг. – Хорошенькие, ручные. Если вам не трудно… а трудно обычно всем.
Люди проходили мимо. Женщина с коляской улыбнулась, но покачала головой — мол, сама в декрете, ещё и котят кормить? Мужчина в спецовке даже не посмотрел: у него, видно, своих забот полный рот. Девочка лет десяти присела, потянула руку, но мать дёрнула её за рукав и потащила дальше — наверное, к бабушке, у которой аллергия.
– Ну кому нужны котята в октябре? – сказала Зинаида с соседнего прилавка, перекладывая яблоки. – Весной ещё куда ни шло — хоть на Пасху подарить, а сейчас… Несла бы ты их обратно.
Клавдия промолчала. Обратно означало то, о чём она не хотела думать. Обратно — это не домой, а к той самой мысли, которую она гнала от себя три дня.
Чёрный котёнок проснулся, поднял голову, пискнул. Клавдия опустила руку в коробку и почесала его за ухом. Картон под пальцами был мягкий, влажный, и в одном углу уже начал расслаиваться — как её нервы.
Не замедлил шаг, не скользнул взглядом по коробке и дальше. Остановился, будто врезался в невидимую стену, и стоял так несколько секунд, глядя вниз.
Худой, в потёртой на локтях куртке, руки в карманах. Лицо такое, какое бывает у людей, которые давно не высыпаются, но не от работы, а от чего-то другого — от мыслей, которые не дают спать. Светлые глаза, усталые. Щетина трёхдневная, но аккуратная, будто он её не отращивает, а просто забывает убрать — как некоторые забывают выключить свет.
– Сколько их? – спросил он.
– Пятеро, – Клавдия выпрямилась, одёрнула куртку. – Два мальчика, три девочки. Месяц и неделя. К лотку приучены. Если вам не… – тут она запнулась, потому что обычно говорила «если вам не трудно», но этому человеку, похоже, трудно не было.
– Давайте.
Клавдия моргнула.
– Что?
– Всех давайте.
Он вытащил руки из карманов и присел на корточки. Он поднял чёрного котёнка одной ладонью, посмотрел ему в глаза, легко развёл задние лапки, проверяя, потом положил обратно. Так берут не щенка в подарок ребёнку — так берут животное люди, которые знают, куда смотреть и зачем, и которые, видимо, уже решили завести целый кошачий детский сад.
Клавдия стояла и не знала, что делать с руками. Пакет с кормом, который она приносила каждый день, вдруг оказался не нужен. Слова, которые она готовила для каждого прохожего, тоже стали не нужны.
– Вы… всех? – переспросила она.
Он кивнул. Поднял коробку. Она увидела, как его руки уже держат аккуратно картон, бережно, не сжимая — как держат что-то очень хрупкое, хотя картон и так еле живой.
– Подождите, – Клавдия полезла в сумку. – Вот, тут корм, я покупала… И специальная смесь. Их ещё надо из пипетки подкармливать, по чуть-чуть. Плохо пока сами едят.
Он взял пакет. Не поблагодарил. Не улыбнулся. Просто кивнул и пошёл, и коробка в его руках покачивалась в такт шагам, и из неё торчала рыжая полосатая лапка, цеплявшаяся за край — будто прощалась с рынком.
Зинаида присвистнула.
– Ну дела. Всех забрал. Чудной какой-то. Может, он их на шашлык?
Клавдия не ответила. Она смотрела ему в спину и не могла понять, почему внутри не стало легче, хотя именно этого она хотела три дня. Наверное, потому что отдать котят незнакомому человеку, который не объяснил зачем, это не совсем то же самое, что пристроить. Пристроить означает знать, куда. А она не знала. Только видела его руки, и руки были правильные, и этого должно было хватить. Но не хватало.
Она достала из сумки блокнот и ручку. Пошла следом, хорошо, идти далеко не пришлось – незнакомец вошёл в подъезд соседнего дома на Крещатике. Клавдия, как шпионка из советского кино, проследила за ним до самой квартиры. Записала адрес. На всякий случай. Или не на всякий — а чтобы знать, где теперь живут её котята.
Ботинки у двери стояли одни. Крючки на стене в прихожей были пустые: четыре штуки, блестящие, и на каждом когда-то висела куртка, шарф или зонт, а теперь они просто торчали из стены, как вопросы, на которые некому отвечать. Или как надежда, что кто-то придёт и что-то повесит.
Аркадий поставил коробку на пол в кухне. Котята зашевелились, один пискнул.
Он снял куртку, повесил на единственный занятый крючок.
Батарея под окном была еле тёплая. Октябрь подкрадывался к ноябрю, и отопление включили недавно, и трубы ещё грели так, будто сами не верили, что пора — как студент на первой лекции.
Аркадий присел на корточки у коробки. Чёрный котёнок первым поднял голову и посмотрел прямо на него, зелёными, мутноватыми ещё глазами, но уже с характером — как будто говорил: «Ну, и где моя пипетка?» Полоска света из окна ложилась на линолеум, и в ней кружились пылинки, медленные, равнодушные ко всему, кроме собственного танца.
Аркадий открыл шкаф, нашёл старое полотенце. Махровое, голубое, давно потерявшее цвет и мягкость — как его собственная жизнь. Постелил его на полу у батареи, переложил котят из коробки на полотенце. Они лежали кучей, и лапки переплетались, и он разбирать не стал. Пусть. Всё равно они вместе.
Потом достал из пакета корм, молочную смесь. Положил на стол.
Смесь нужно было подогреть до тридцати восьми градусов. Аркадий знал это, как знают собственное имя: не вспоминая, а просто зная. Развёл тёплой водой, поставил на слабый огонь, и стоял у плиты с градусником для воды, который нашёлся в ящике, и ждал. Ждал, как ждут автобуса, который может и не прийти.
Собрал инструменты в коробку, отдал ключи, написал заявление. Тамара ушла в апреле, а к октябрю он перестал быть ветеринаром, потому что руки, которые лечили чужих животных, не смогли удержать собственную жизнь. И показалось правильным остановить всё. Но тело помнило. Пипетка легла между указательным и средним пальцем так, как ложилась тысячи раз. Левая рука взяла котёнка, перевернула на спинку, подвела пипетку к губам. Капля молока скатилась по подбородку на полотенце, и котёнок зачмокал, и Аркадий почувствовал, как что-то в запястье расслабилось — будто отпустило.
Чёрного первым, потому что тот был самый маленький и заглатывал жадно, торопливо, как будто боялся, что отнимут — как последнюю конфету.
Серых вместе: они лежали бок о бок и не хотели разлучаться, и пока один ел, второй тыкался носом ему в шею, и Аркадий придерживал обоих одной рукой.
Полосатых по одному, они вырывались и пищали, и молоко текло мимо по подбородкам и по полотенцу, и он вытирал их уголком ткани, не раздражаясь, а привычно, как делал это годами в клинике, где хозяева смотрели с тревогой, а он говорил «всё хорошо, всё нормально», и от его голоса успокаивались не только животные, но и люди. Интересно, а сам он от этого голоса когда-нибудь успокаивался?
Наевшись, котята уснули. Все пятеро, на полотенце у батареи, друг на друге. Чёрный сверху, грудка белая, лапки свесились. Аркадий сел на пол рядом и прислонился спиной к стене. Смотрел, как они дышат. Тонкий, частый, совместный звук, похожий на шелест — или на то, как шуршит надежда.
Потом встал, вымыл чашку. Высушил и поставил в шкаф. Достал другую, чистую. Налил чаю. И пока пил, котёнок, один из полосатых, проснулся, доковылял до его ноги и ткнулся носом в щиколотку. Нос был мокрый, холодный, размером с горошину. И этот тычок был понятнее любых человеческих слов.
Аркадий не ждал звонка в дверь, потому что звонок не работал уже полгода, и он не починил его, потому что некому было звонить. Стук. Три коротких удара костяшками. Так стучат люди, которые не уверены, что их хотят видеть — и которые всё равно пришли.
Он открыл. Клавдия стояла на пороге в том же платке, только сегодня он был повязан аккуратнее — как на праздник, которого пока нет. В руках пакет, из которого шёл запах жареного теста и лука — запах дома, который не хочется покидать.
– Здравствуйте, – сказала она и тут же добавила: – Я ненадолго. Я только спросить. Как они? Котята.
Аркадий отступил в сторону. Не пригласил словами, просто отступил. Он почему-то даже не удивился, как она его нашла — может, потому что в этом городе найти человека легче, чем потерять, если очень хотеть.
Клавдия вошла. Котята были на кухне. Полотенце у батареи, рядом миски, каждая подписана маркером: «чёрный», «серый-1», «серый-2», «полосатый-м», «полосатая-д». Клавдия посмотрела на миски, на маркерные подписи, на полотенце, и у неё сжалось горло, потому что человек, который подписывает миски на четвёртый день, не собирается их отдавать. Он собирается завести целую кошачью династию.
– Вот. Принесла, – она протянула пакет. – Пирожки. Я подумала, может… вы не ели ничего горячего. А тут домашние.
Она не закончила, потому что не знала, как закончить. «Может, вы голодный» звучало бы неловко. «Может, вам одиноко» звучало бы правдой, но правду говорить было рано — хотя котёнок на плече уже всё рассказал.
Аркадий взял пакет. Поставил на стол. Чёрный котёнок сидел у него на плече, вцепившись когтями в свитер, и Клавдия заметила, что свитер уже в затяжках, и Аркадий их не поправлял — как будто ему было всё равно, как он выглядит, пока котята сыты.
– Чай будете? – спросил он. Первая длинная фраза за весь разговор.
Клавдия кивнула. Села на табуретку, положила руки на колени. На кухне было теплее, чем в прихожей, и пахло молоком, кормом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла определить, но что напоминало о доме, где есть кто-то, кого нужно кормить.
Котёнок спрыгнул с плеча Аркадия и полез к ней на колени, и она подхватила его машинально, как подхватывают то, что падает, не думая. Он был тёплый, и когти прокалывали ткань юбки, и Клавдия не убрала его, а только прижала ладонь к спинке, чувствуя, как бьётся под мехом быстрое маленькое сердце. И оно билось так уверенно, будто знало, что всё будет хорошо.
Аркадий разлил чай. Чай был обычный, чёрный, с мятой — и от этого обычного вечера вдруг стало тепло.
Через неделю Аркадий заметил, что коробка больше не нужна. Котята спали кто где: двое на кресле, один на подоконнике, чёрный у него в ногах, полосатая на свитере, который он бросил на стул и забыл. Коробка стояла в углу пустая, и он расплющил её, положил у порога вместо коврика. Картон был мягкий, потёртый, и котята, проходя мимо, скребли его когтями по привычке, как скребут знакомое — как скребут по сердцу, когда оно уже отвыкло от тепла.
Клавдия приходила через день. Приносила пирожки, или творог, или яблоки с того самого рынка, от Зинаиды. Звонок он починил на второй неделе. Она звонила, и этот звук, резкий, дребезжащий, старомодный, был лучше любой тишины, какую Аркадий знал за последний год. Тишина — это когда никого нет, а звонок — это когда кто-то есть.
В прихожей на крючках теперь висели его куртка и её платок. Платок был цветастый, с бахромой, и куртка с ним не спорила — наоборот, они стояли рядом, как старая пара, которая уже привыкла друг к другу.
Однажды утром чёрный котёнок выбежал в коридор через приоткрытую дверь. Аркадий вышел за ним, поднял, и котёнок упёрся лапами ему в подбородок, как будто хотел посмотреть, что там, за дверью, дальше. Аркадий посмотрел тоже. Лестничная клетка, пыльное окно, свет. Он стоял так несколько секунд, придерживая дверь ногой, чтобы не захлопнулась. За дверью была улица, а за улицей — весь остальной мир, который, оказывается, ещё существует.
Потом вернулся в квартиру. Поставил котёнка на пол, и тот побежал на кухню, где уже звенели миски, потому что остальные четверо услышали шаги и решили, что пора завтракать. Дверь Аркадий не стал запирать на замок. Скоро придёт Клавдия. А котята уже знают, что кого-то ждать — это почти то же самое, что жить.
