Слушай, я тебе сейчас такое расскажу — у меня до сих пор мурашки по коже. Ты прикинь, Артём за ужином, ни с того ни с сего, выдаёт: «Я решил, в субботу к маме поеду. Месяца на три, наверное». Как будто это само собой разумеется. Сидит себе, курицу с картошкой уплетает, даже глаз не поднял. Ну а что, он же мужчина, он решил — значит, так и будет. Раньше Света всегда молчала, вздыхала, говорила «хорошо». А тут тишина. Он только жуёт, и этот звук прямо громом в ушах. Поднял голову, а она сидит, не шевелится, вилка рядом с тарелкой, смотрит в стену. Пусто так смотрит, как будто её здесь нет. Он аж испугался — лучше бы она кричала.
Он спрашивает: «Ты чего молчишь?» И так, знаешь, с таким раздражением, типа она обязана была соглашаться. Говорит: «Там маме забор подправить, крышу на веранде перекрыть. Некому больше». Вот он выложил свои аргументы — железные, как он думал. Это же его коронный номер. Он уже два раза за брак так уезжал: один раз на три месяца, потом на два с половиной, и теперь снова на три. В общей сумме — год жизни он не дома был, а своей мамкиной дачей занимался.
Света медленно к нему поворачивается, смотрит так, будто впервые видит. Не злобно, не обиженно, а просто как на чужого. И говорит тихо, но так, что аж звенит: «Артём, у нас на кухне кран течёт уже месяц. Помнишь? Я тебе три раза говорила. Капает, кап-кап. Особенно ночью слышно». Он даже опешил. При чём тут кран? Ну, говорит, сантехника вызвал бы, раз у мужа руки не доходят. А она в ответ: «Мне не сантехник нужен, Артём. Мне муж нужен. Здесь, дома. Я замуж выходила, а не в клуб жён морячек записывалась, чтобы ждать, пока муж в плавание уйдёт. Только твоё плавание всегда в одну сторону».
Он начал закипать. Какого ж она лезет, когда он святой долг выполняет? Он же не в бар идёт, не на курорт, а к маме! Кто ей поможет? Она женщина, сама крышу не починит. Это его главный, последний аргумент, который всегда работал безотказно. А она усмехнулась горько так: «Ты прав, маме надо помогать. Это святое». Он аж выдохнул с облегчением, думал, пронесло. А она продолжает: «Поэтому давай так. Ты сейчас доедаешь, собираешь вещи и едешь к ней. Помогаешь с забором, с крышей, с огородом. И остаёшься там. Потому что если ты сын, а не муж — я тебе мешать не буду. Адрес суда я скину сообщением. Подашь на развод, когда забор доделаешь».
Артём решил, что ослышался. Смех выдавить попытался, но такой хриплый кашель получился. Аппетит сразу пропал, во рту металл. Он ей: «Кир, ты чего? С ума сошла? Какой развод? Я же матери помогать еду!» Тон такой снисходительный, как с ребёнком. А она смотрит прямо, не мигая, и так спокойно: «Я впервые за два года в своём уме. Это не из-за поездки, Артём. Это из-за того, что ты всё время там. Ты не со мной. Ты мысленно с мамой, с её забором и её крышей. А здесь просто ночуешь между своими подвигами».
Он вскочил, начал по кухне метаться — от холодильника к окну, руками размахивает. Орать начал: «Да что ты несёшь? Я на двух работах пашу, чтобы у нас всё было! Я не в кабак еду, не на курорт! Я пахать еду! Помогать единственному родному человеку, который меня вырастил! А ты тут в тепле сидишь и мне же ещё предъявляешь! Ты долга не понимаешь!» Он все свои козыри вывалил — усталость, работу, обязанность. Это всегда её заставляло замолчать и чувствовать вину. А сегодня она даже не пошевелилась.
Она говорит: «Я всё понимаю, Артём. Я не прошу тебя выбирать. Ты давно выбор сделал, просто не признаёшься. А я устала быть на втором месте после досок и шифера». Он опять своё: «Да что ты несёшь, Кир? Давай нормально». А она: «Если ты собрался на три месяца к матери, то может, нам и правда лучше развестись? Потому что мне надоело, что ты больше там, чем дома».
И тут он совсем сломался. Он же не понимает ничего. В его голове он — герой, а она неблагодарная. И он понял, что обычные аргументы не катят. Тогда он решил позвонить маме. Да, прямо при ней. Ну не при ней, а в её присутствии. Вытащил телефон, отвернулся демонстративно и набрал. Говорит тихо, но в кухне тихо, так что каждое слово слышно: «Мам, привет. Всё нормально… почти. Слушай, тут Кира истерику устроила. Да, из-за поездки. Представляешь? Говорит, если я поеду — развод. Нет, не шучу, на серьёзных щах. Говорит, что я тебя выбираю. Да. Я тоже так думаю. Хорошо, мам. Жду».
Положил трубку, и с таким видом, будто шах и мат объявил. Он больше не один, у него подмога. Тяжёлая артиллерия.
Минут через двадцать, может, полчаса — звонок в дверь. Артём аж подскочил и побежал открывать. На пороге Валентина Павловна. Она не выглядит как старушка, которая без помощи не может. Высокая, статная, губы плотно сжаты, взгляд такой оценивающий, как у ревизора. Вошла в квартиру, даже не поздоровалась со Светой, сразу на кухню. Сумку свою здоровенную, как саквояж, на табуретку поставила — всё, территория помечена.
Спрашивает: «Ну, рассказывай, сынок, что тут у вас стряслось? А я как раз у Елены Петровны сидела, думала, завтра вместе поедем, а тут такое». И вся обращается только к Артёму, Свету игнорирует. Артём начал расписывать — он жертва, она эгоистка, не понимает ничего. Говорит про долг, про помощь, про то, что мама — святое.
Валентина Павловна слушает, кивает. Потом поворачивается к Свете, смотрит как на нашкодившую девочку: «Я всегда говорила Артёму, что семья строится на уважении. К родителям, к обязанностям. Мужчина определяется тем, как он о близких заботится, а не на диване сидит. А жена должна быть опорой, а не камнем на шее». Света молчит. Смотрит на них двоих — на сына и на мать. Они как единый монолит, а она лишняя.
Артём поддакивает: «Я ей всё объяснил, мама! Что это не прихоть, необходимость! Кран подождёт, а крыша – нет! Но она не слышит!» А Валентина Павловна сочувственно вздыхает: «Так всегда бывает, когда человек думает только о себе. Твой муж едет не отдыхать, а работать — в том числе и для твоего будущего. А ты ставишь ему палки в колёса».
И они так по очереди, дополняя друг друга, как будто плетут плотную сеть обвинений. Не кричат, нет, а говорят с таким праведным осуждением — это хуже крика. Они её пытаются в грязь втоптать, чтобы она почувствовала себя ничтожной и виноватой. И в этот момент Света подняла глаза. Смотрит она не на свекровь, а прямо на Артёма. И говорит так, как диагноз ставит: «Я уже сказала: уезжаешь — развод. Что ещё непонятно?»
Лицо Валентины Павловны окаменело, губы в нитку: «Вот оно что… Ультиматумы нам ставит. Ты моему сыну условия вздумала указывать?» Артём с горькой усмешкой: «Ты слышала, мама? Вот её благодарность за всё, что я делаю! Она просто избавиться хочет от меня и от моих обязательств перед тобой!» И он шагнул к ней, сжал кулаки: «Чуть что не по-твоему — так сразу развод? Думаешь, напугала?» Валентина Павловна встала рядом с ним, плечо к плечу. Единый фронт. Она говорит: «Мы с отцом твоего мужа сорок лет прожили, всякое было. Но чтобы баба мужику указывала, к матери ему ехать или нет — такого позора не было. Он едет в свой родной дом, откуда ты его и взяла!»
Они ждали, что она начнёт оправдываться, спорить, плакать. Готовы были к долгой осаде, к нравоучениям до ночи, до её капитуляции. А Света просто встала. Без эмоций, без крика. Обошла их, вышла в коридор. Они переглянулись — мол, сбежала, реветь пошла. А она через минуту возвращается с дорожной сумкой Артёма. С той старой потёртой, с которой он всегда к маме ездил. Поставила посреди кухни, расстегнула молнию. Звук резкий, как выстрел. Они замолчали.
Она вышла, вернулась со стопкой его вещей. Не рылась в шкафу, а взяла то, что для неё было подготовлено — старые рабочие штаны с выцветшими коленями, толстый свитер, пару футболок. Всё аккуратно, методично, как медсестра перед операцией. Бросила в сумку. Потом принесла его тяжёлые походные ботинки, ещё с прошлогодней глиной, и небрежно кинула поверх. Каждый её жест бил сильнее слов. Она его не выгоняла, она его снаряжала в путь. В путь, из которого обратно для неё уже нет.
Валентина Павловна занервничала: «Прекрати этот цирк! Кира, немедленно прекрати!» Голос уже срывается. А Света как будто не слышит. Застегнула молнию. Потом подошла к ключнице, сняла его связку ключей. Позвенела ими, положила в боковой карман сумки, застегнула. И ещё один ключ — от той самой дачи — туда же. Всё.
Подхватила сумку, донесла до входной двери, открыла, выставила на площадку. Обернулась. Смотрит на них обоих — растерянных, потерявших всю свою уверенность, ошарашенных такой холодной жестокостью. И говорит ровным голосом: «Всё, теперь ты готов. Можешь ехать. Мама ждёт». И закрыла дверь. Не хлопнула, не заперлась, а просто прикрыла. Щелчок замка — тихий, будничный. Но для Артёма и Валентины Павловны на лестничной клетке с этой сиротливой сумкой он прозвучал как гром. Они победили. Он свободен ехать к маме. Только вот дома у него больше нет…
