Гараж мы разбирали в субботу, потому что зять привёз машину пиломатериалов и сказал: «Тёщ, если до вечера не расчистим угол, доски там сгниют». Расчистили. Отдали на дачный кооператив три коробки старых банок для закруток, отвезли на металлолом ржавый велосипед. А одна полка — крепкая, из дубовой доски, ещё дед мужа делал — осталась стоять у стены. Девать её было некуда.
Меня зовут Оксана Дмитриевна, мне пятьдесят восемь, живу в частном секторе на окраине Тернополя, на улице Лесной, где дома стоят вперемешку — то хрущёвская постройка, то новый коттедж за профнастилом. Работала бухгалтером на трикотажной фабрике, три года как на пенсии. Дни длинные, руки без дела скучают.
Идею я подсмотрела у соседнего храма. Шла с рынка, с сумками, мимо старой Свято-Покровской церквушки на углу — и увидела деревянный ящик на столбике, вроде скворечника, только большой. На дверце — от руки: «Бери, что нужно. Оставляй, что можешь». Внутри — банка тушёнки, пачка гречки, начатая пачка печенья. Пока я стояла, подошла бабушка в цветастом платке, взяла банку сгущёнки, сказала «спасибо, Господи» и пошла себе дальше. Никто её не спросил, зачем ей сгущёнка.
Дома я весь вечер смотрела на ту полку у гаражной стены.
В следующие выходные зять сколотил из неё будку — с двускатной крышей от старого шифера, покрасили белой краской, а крышу — в голубой. На дверце я вывела кисточкой: «Полочка добрых людей. Бери и делись». Поставили у калитки, рядом с почтовым ящиком.
Заполнила чем было: банка кукурузы, макароны, пачка овсянки, бутылка воды. И честно — думала, простоит недели две, никто не тронет, ещё и разобьют из хулиганства.
Первый день — тишина. На второй пропала овсянка. На третий кто-то забрал макароны, но оставил взамен две банки зелёного горошка. Через неделю полка стала частью улицы: яблоки без записки, печенье тёти Вали из дома напротив, перевязанное бечёвкой, тушёнка, мыло, зубная паста. Как-то днём в окно я увидела молодую женщину с двумя мальчишками — она разрешила каждому взять по одной сладости. Младший обернулся к моему дому и помахал рукой. Я помахала в ответ.
К концу августа на полке уже редко что-то залёживалось дольше суток. И вот тогда всё чуть не закончилось.
Началось с того, что банки стали исчезать пачками — не по одной, а сразу все, до последней, будто кто-то приходил с сумкой и выгребал подчистую, ещё до того, как соседи успевали донести хлеб или сдачу с рынка. Три дня подряд я наполняла полку утром — к вечеру она стояла пустая, как ободранная. А потом пришёл сосед через дом, Виктор Павлович, и не поздоровавшись, сказал через забор: «Оксана Дмитриевна, вы себе на участке притон бомжей развели. Ко мне уже подходили, побираются возле магазина, говорят — на Лесной кормят». Голос у него был не злой, скорее уставший, но каждое слово он клал так, будто гвозди забивал.
Я не нашлась что ответить. Ночью не спала — думала, может, правда, зря я это затеяла, может, надо снять полку, пока не разбили или не сожгли со злости. Такое на форуме района писали — про ящик в другом микрорайоне, который в щепки разнесли за неделю.
Утром вышла — полка стояла целая. Пустая, но целая. А на дверце — приклеенный скотчем тетрадный лист. Почерк не мой, не Марины, чужой, размашистый: «Виктор Павлович не прав. Я тут живу двадцать лет, эта улица никогда никого не выгоняла». Подписи не было.
Днём соседи потянулись сами — не сговариваясь. Тётя Валя принесла сразу два пакета печенья. Дед Степан Иванович из дома через два двора приволок полный пакет из «Сільпо»: банки персиков, консервированная фасоль, арахисовое масло — видно, дочка из-за границы привезла. Сказал только: «Жена моя покойная так делала, я и продолжаю» — и пошёл дальше по улице, где залаяла собака, потом стихло.
К вечеру полка была забита плотнее, чем когда-либо. А через два дня к моей калитке подошёл сам Виктор Павлович — без пакета, руки в карманах. Постоял, покашлял. «Я погорячился, — говорит. — Мне ж просто с работы уволили в мае, злой на всех был. Вот». И положил на полку банку мёда — свою, с пасеки брата. Развернулся и ушёл, не дожидаясь, что я скажу.
С того дня полку никто больше не трогал плохим словом. Осенью появилась корзина с вязаными шапками — я её туда не ставила, кто-то принёс сам, с запиской: «Возьми, если холодно». К католическому и православному Рождеству — у нас в семье и то, и другое отмечают, зять с Волыни, там традиции смешанные, — соседи сами вызвались наполнить полку к празднику. За два дня она стояла забита, как никогда: пшеничная каша для кутьи, сухофрукты, банки мёда, вафли для колядующих детей. Под пачкой печенья я нашла записку: «В этом году у нас будет настоящий стол — благодаря вашей полке».
В январе соседские дети попросили разрешения нарядить будку. Одна девочка, лет семи, вывела крупными неровными буквами на куске картона: «Тут живёт доброта». Табличку так никто и не снял — она до сих пор там, выцветшая уже.
Весной на улице устроили дворовой праздник, столы вынесли, шашлык жарили. Кто-то спросил, скольким семьям за год помогла полка. Я пожала плечами: «Честно — не считала».
Этим летом ко мне подошла та самая молодая мама с мальчишками. Оказалось, зовут её Марина, живёт на соседней улице, снимает комнату после развода. Призналась, что в тот первый раз, когда сын махал мне рукой, у неё в кошельке было сорок гривен и она не знала, чем накормить детей до зарплаты. Сейчас работает в парикмахерской, платит за квартиру сама, и теперь, проходя мимо, всегда что-нибудь подкладывает на полку — то шампунь, то пачку печенья.
А табличку про доброту я так и не перекрасила: краска облупилась, буквы почти стёрлись, но переписывать заново рука не поднимается.
