Собаки Ярослава и Оксаны ждали дома тринадцать лет — и получили его за один вечер
Я вообще не собирался туда заходить. Ярослав, сорок два года, механик из СТО на окраине Ровно, вёз мешки с кормом в приют — жена собрала, соседка попросила подбросить. Заскочить на пять минут, отдать два мешка «Роял Канин», кивнуть волонтёрам — и обратно, у меня во дворе стоял «Форд» с разобранной коробкой передач, клиент ждал к шести.
Даже двигатель не заглушил.
А потом услышал этот звук. Не лай, не скулёж — какой-то придушенный вой, будто кто-то пытался позвать и сам себе не верил, что его услышат. Пошёл на звук через весь ряд вольеров, мимо молодых дворняг, которые прыгали на сетку и просились на руки. В последнем вольере было тихо.
Там сидели двое стариков.
Кобель — здоровенный, с седой мордой, будто присыпанной мукой. Рядом — маленькая сучка, один глаз мутный, бельмом. Она прижималась к нему боком, будто боялась, что он растворится в воздухе, если отпустить. Сидели плечом к плечу, как два деда на лавке у подъезда, которым уже нечего друг другу сказать — и не надо.
Волонтёрка, девчонка лет двадцати в грязной куртке, рассказала: хозяина этой пары в тот же день увезли в дом престарелых, где-то под Дубно. Родственники квартиру продавать собрались, собак взять отказались наотрез. Кобелю — четырнадцать. Сучке — тринадцать. Вместе с самого щенячьего возраста сучки — тринадцать лет.
Сучка попыталась встать — задние лапы разъехались, не удержали. И тут кобель сам подвинулся, подставил ей бок, чтобы оперлась. Она навалилась на него, как делала это, наверное, тысячу раз до этого. У меня внутри что-то оборвалось — по-настоящему, физически, будто в груди лопнула резинка.
Вышел на улицу, достал телефон, набрал Оксану.
— Кажется, наша спокойная жизнь заканчивается.
Она молчала секунд десять. Потом спросила:
— Сколько их?
— Двое.
Она вздохнула в трубку так, что я представил, как она на кухне садится на табуретку.
— Ну конечно двое.
Я снова заглянул через сетку. Маленькая уткнулась носом ему под шею. Сказал жене:
— Они совсем старые уже.
— И что с того?
— Да ничего. Просто одни остались.
Пауза затянулась. Потом пришло сообщение: «Вези домой обоих».
Сейчас их зовут Байт и Веснушка — так их окрестила дочка, глядя, как кобель хромает и всё равно ждёт подругу у каждой двери, пропуская вперёд. Веснушка видит одним глазом, но узнаёт звон его ошейника по звуку и идёт за ним куда угодно — хоть в другую комнату, хоть во двор. Ночью спит, уткнувшись носом в его шерсть. А он до сих пор её сторожит, как сторожил все эти тринадцать лет.
Недели через две открыл багажник — а там оба мешка корма так и лежат, я их из приюта увезти забыл отдать. Стоял, смотрел на эти мешки. На днях та самая волонтёрка написала Оксане в мессенджер — узнать, как ребята устроились, скинуть фото для отчёта приюта. И между делом обмолвилась: родственники прежнего хозяина, оказывается, звонили туда через месяц после того, как сдали собак, спрашивали, не забрать ли одну — ту, что покрепче, «чтоб дед не так скучал в интернате». Про вторую даже не вспомнили. В приюте им сказали правду: обоих уже забрали, и врозь эту пару теперь никто не разлучит.
