В девяносто четвёртой квартире на четвёртом этаже баба Валя умирала уже три года — так про неё говорили во дворе. Я к тому моменту была вдовой одиннадцать лет и прекрасно знала цену таким разговорам: сама слышала за спиной «высохла вся» и «до сих пор в чёрном ходит».
Меня зовут Клавдия Сергеевна. Шестьдесят пять, бывший бухгалтер плодоовощной базы на Семи ветрах, стаж сорок два года, пенсия плюс подработка — веду домовую книгу в нашем ЖЭКе, потому что Галина Петровна, прежний паспортист, однажды просто не вышла на смену, а больше никто не согласился за такие деньги.
В мае прошлого года Роман Остапович, сосед с первого этажа, столкнулся со мной возле овощного ларька на Привозе. Я стояла, взвешивала в руке кабачок — брать не брать, одна не съем, — а он подошёл с пакетом черешни и сказал:
— Клав, а ты была когда-нибудь в том кафе на Французском бульваре? Ну, где раньше шашлычная была, а теперь веранду сделали с видом на море. Я проезжал в прошлую субботу, смотрел — и понял, что сто лет в Одессе живу, а моря не видел уже года четыре.
Я про кафе слышала, но не была: с Людмилой, моей дочерью, мы туда как-то собирались на Восьмое марта, но Людмила в последний момент передумала, сказала — дорого.
— Так давай съездим, — говорит Роман Остапович. — У меня «Шкода» ещё бегает, заправлю полный бак. Посидим, кофе выпьем, погоду хорошую обещают.
Дома у меня на балконе сушилось бельё, которое надо было снимать, и в раковине стояла немытая чашка — единственная, потому что я давно привыкла есть в одного. Я повесила трубку и пошла снимать бельё, а сама улыбалась. Бельё было тёплое, пахло кондиционером, и я вдруг подумала, что последний раз меня куда-то звали, когда Лёша ещё был жив.
Дочь узнала во вторник. Людмила звонит мне каждый вечер ровно в девять — это у нас такой ритуал с тех пор, как Максим, её муж, подарил ей на день рождения телефон с большими кнопками «для пожилых», и она перевела меня на безлимитный тариф, чтобы я «не экономила на минутах». Я никогда не звоню сама, жду её.
— Как дела, мам? Суставы не болят? Давление мерила?
— Мерила, сто тридцать на восемьдесят пять, нормально для моих лет. Слушай, Люда, я в субботу в Аркадию еду. С Романом Остаповичем. Сосед с первого этажа, у него ещё собачка была, болонка, помнишь?
Молчание. Я слышу, как у неё на кухне жужжит вытяжка.
— С каким Романом Остаповичем? — голос у Людмилы стал такой, будто она только что узнала, что я переписала квартиру на чужих людей.
— Сосед, Люда. Мы с ним на Привозе встретились, и он предложил…
— Мама, ну ты же взрослый человек! Тебе шестьдесят пять, ты бабушка, у тебя двое внуков! Тебе не кажется, что люди подумают, если ты начнёшь с соседями по кафе ездить?
Я стояла с трубкой возле серванта и смотрела на фотографию Лёши — она там стояла в рамочке ещё с девяносто восьмого года, когда он получил грамоту от завода за тридцать лет без аварий. И я вдруг сказала то, что раньше никогда не решалась:
— Люда, люди и так уже всё про меня подумали: что я вдова, что я сохну, что я в этой квартире одна помру и никто не заметит. А Роман Остапович просто хочет кофе попить. И я хочу.
В субботу утром я надела блузку, которую купила три года назад на Староконном, но ни разу не надевала — жалела. Брызнула духами за уши — «Ландыш серебристый», старые ещё, но запах держался, — и вышла из подъезда.
Во дворе на скамейке сидела тётя Зоя с третьего подъезда — наш местный ретранслятор новостей, она всегда сидит у входа и знает, кто во сколько вышел, с кем и в чём. Проводила меня взглядом до самой машины. Я поздоровалась, она кивнула — и промолчала. Это было ещё хуже, чем если бы она спросила.
Роман Остапович ждал возле белой «Шкоды» с ведром и тряпкой — протирал стёкла. На нём была рубашка с коротким рукавом, явно выходная, и он заметно нервничал.
— Бензин проверил, давление в шинах проверил, даже дворники новые поставил, — доложил он мне, открывая дверцу.
— А кофе взял?
Он замялся:
— Не догадался.
— Я взяла. В термосе. И бутерброды с сыром.
По Французскому бульвару мы ехали мимо санаториев, мимо заборов, мимо парка Победы. Окно было приоткрыто, и ветер трепал мне волосы — утром я долго укладывала их феном, но теперь было всё равно.
Кафе оказалось недорогим и шумным — играла музыка, молодёжь фотографировала свои чашки. Мы сели на веранде, Роман Остапович взял эспрессо и удивлённо на него посмотрел, когда принесли крошечную чашку.
— А где остальное?
— Это эспрессо, — объяснила я. — Крепкий, его пьют глотками.
Он попробовал и поморщился:
— Сорок пять гривен за глоток. Хорошо, что я на пенсии.
И мы засмеялись. И смеялись так долго, что парень за соседним столиком покосился.
Роман Остапович — инженер-теплотехник, шестьдесят восемь лет, вдовец с девяносто пятнадцатого года. Жена умерла от инсульта, дочь переехала в Ивано-Франковск и звонит раз в месяц. Он мне про это всё рассказал, пока мы шли по аллее к морю, а я слушала и думала: у него дочь звонит раз в месяц, а у меня каждый день — и кто из нас счастливее?
Вторую субботу мы поехали в Затоку. Третью — на Куяльник, лечить его радикулит. Четвёртую — просто катались по городу, заезжали на Староконный, покупали мне новые туфли, и он стоял рядом и советовал, какие лучше, с таким серьёзным лицом, будто выбирал оборудование для котельной.
Людмила начала приезжать без предупреждения. В среду вечером — звонок в дверь. Я открываю — она стоит с пакетом продуктов и смотрит мне за спину, в глубину квартиры, словно надеется там кого-то увидеть.
— Мам, ты одна?
— Одна, Люда. А с кем я должна быть?
— Я просто спросила.
Проходит в коридор, ставит пакет на тумбочку, заглядывает в комнату, на кухню, даже в ванную. Как санитарный инспектор.
— Мама, я понимаю, ты взрослая. Но ты пойми — людям лишь бы языками чесать. Тётя Зоя уже всем рассказала, что ты с соседом ездишь на море. И что? Что мне людям говорить?
— А ты им скажи, что я живая. И что в гробу я ещё належусь.
Она замолчала. Села на табуретку в кухне, сложила руки на коленях — точь-в-точь как моя мать в последние годы, когда со мной разговаривала. Мать тоже всегда знала, «что люди скажут». Мой первый муж ей не нравился, потому что у него не было высшего образования. Лёша не нравился, потому что работал на заводе, а не в министерстве. Когда я после развода с первым вернулась к ней с пятилетней Людой на руках, она сказала: «Вот видишь, я предупреждала». Не «как ты», не «держи себя в руках», а «я предупреждала».
— Знаешь, Люда, — сказала я, — твоя бабушка всё время думала, что люди скажут. И ни разу за всю жизнь не сделала ничего, о чём люди могли бы сказать хоть что-то хорошее. Я так не хочу.
В пятую субботу, когда Роман Остапович подъехал к подъезду, тётя Зоя не просто смотрела. Она встала со скамейки и подошла к машине. Я подумала — сейчас начнётся.
— Клав, — говорит она, и голос у неё какой-то не такой, не ехидный. — Я смотрю на вас который раз, и знаешь что…
Я приготовилась к самому худшему.
— А ведь хорошо выглядеть стала. И глаза блестят. Сколько я тебя помню во дворе, у тебя глаза никогда не блестели.
И пошла обратно к своей скамейке.
В машине Роман Остапович вдруг заглушил двигатель, хотя ещё не трогался. Посидел, помолчал, потом повернулся ко мне:
— Клав, я вот что хотел сказать. Я не мастак говорить слова, я всю жизнь с котлами дело имел, а там слова не нужны. Но ты мне за эти недели стала дороже всех. И я бы хотел, чтобы ты рядом была. Вообще.
Я смотрела на его руки на руле — натруженные, в мелких шрамах от ожогов, с обручальным кольцом, которое он так и не снял. И вдруг поняла, что тоже не сняла своё. И подумала: а надо ли?
— Рома, — говорю, — может, сначала всё-таки кофе?
Он кивнул и снова завёл мотор.
Людмила приехала на следующий день — с тортом и Максимом, что было совсем неожиданно, потому что Максим обычно избегал семейных разговоров. Сели в зале. Максим взял мою фотографию с Лёшей, посмотрел и поставил обратно.
— Людмила сказала, вы замуж собрались, Клавдия Сергеевна.
— Никто замуж не собирается, — ответила я спокойно. — Мы с Романом Остаповичем кофе пьём. По субботам. Иногда по воскресеньям. И, наверное, теперь ещё по средам, потому что в среду в ботаническом саду бесплатный вход для пенсионеров.
Людмила молчала и смотрела в окно. За окном дворничиха подметала акацию, и белые лепестки летели во все стороны, как снег — хотя какой снег в Одессе в конце мая.
— Мам, — сказала Людмила, и голос у неё дрогнул, — я просто боюсь. Вдруг он тебя обидит? Вдруг ты расстроишься? Вдруг у него квартира не приватизирована и он на твою метит?
И тут я поняла. Она не про «люди скажут». Она про то, что я — последнее, что у неё осталось от того мира, где всё было понятно. Папа, мама, бабушка, дом, оливье на Новый год. Если я сейчас начну жить по-другому — значит, рушится то единственное, на чём у неё всё держалось. Та самая мама, которая всегда была предсказуема.
— Люда, — говорю, — у него «Шкода» девяносто восьмого года, радикулит и коллекция журналов «Наука и жизнь» за двадцать лет. Какая квартира? Ему самому уже ничего не надо, ему компания нужна.
Максим вдруг хмыкнул:
— Я вообще считаю, что это правильно. Моя мать в сорок пять после развода на танцы пошла, и все соседи её осуждали. А она была счастлива как никогда.
Людмила резко повернулась к нему, но ничего не сказала. Потом выдохнула, взяла с блюдца кусок торта — и вдруг улыбнулась. Не мне, не Максиму, а куда-то в сторону, в угол комнаты, где стоял Лёшин диплом в рамочке.
— Знаешь, мам, папа бы точно сказал: «Ну и правильно». Он всегда говорил, что ты у него самая красивая.
На прошлой неделе Роман Остапович зашёл ко мне — отдал долг за электричество, мы складывались на лампочку в подъезде. Выпили чаю с баранками. И вдруг из соседней комнаты раздался телефонный звонок. Я пошла — это Людмила.
— Мам, мы с Максимом в субботу хотим на дачу съездить. Поехали с нами? И Романа Остаповича бери, чего он один дома будет сидеть.
Я вернулась в кухню, села напротив Романа Остаповича и сказала:
— В субботу кофе отменяется. Едем на дачу. С дочкой и зятем.
Он посмотрел на меня поверх очков:
— А на даче кофе дают?
— Сварю. В турке.
— Тогда едем.
И знаете, впервые за много лет мне захотелось достать с антресолей ту старую медную турку, которую мы с Лёшей привезли из Львова ещё в восемьдесят пятом. Я стояла на стремянке, шарила в коробке среди старых открыток и засушенных цветов, и вдруг поняла: я не помню, когда последний раз варила кофе кому-то, кроме себя.
Сорок один год назад, кажется. Или сорок два. С Лёшей.
В субботу утром я надела новое платье — светлое, с вишнёвым рисунком, прямо как та черешня, которую Роман Остапович покупал на Привозе. Подвела глаза. Подушилась. Спустилась во двор.
Тётя Зоя сидела на лавочке с соседкой из второго подъезда. Увидела меня — и вдруг подмигнула. Так подмигнула, словно всю жизнь мы были заодно, а она просто ждала, пока я сама до этого дойду.
Я села в «Шкоду», Роман Остапович завёл мотор, и мы поехали. На заднем сиденье подпрыгивал пакет с клубникой — для внуков.
