— Это из-за денег, да? Твои родители против — я же знаю. Остапе, да какая разница! Мы сами справимся. Я возьму ещё смены в галерее, ты доучишься… Нам чужого не нужно. Слышишь? Главное — мы вместе.
Марьяна говорила быстро, сбивчиво, придерживая воротник лёгкого плаща — осенний ветер налетал порывами, трепал мокрые каштаны над головой. В Стрыйском парке пахло прелой листвой и дождём, где-то за деревьями скрежетал трамвай на повороте. Остап смотрел в землю, на серую брусчатку, по которой расползалась лужа. Каждое её слово било наотмашь, потому что она всё ещё верила, всё ещё придумывала за него оправдание. Она готова была сворачивать горы — ради них двоих. А он уже выбрал.
Если бы он сказал правду — что испугался. Что остаться без отцовских денег, без BMW на парковке у университета, без перспективы возглавить семейную сеть отелей «Галицкий двор» — для него равносильно концу. Что он не умеет жить иначе, что без золотой клетки задыхается ещё до того, как шагнёт наружу, — она бы обняла его, и он бы сломался. И возненавидел бы её потом. Через год, через три, когда окажется, что он ничего не стоит без родительской фамилии.
Поэтому Остап рубанул. Выбрал самый трусливый путь — барский, жестокий и окончательный.
— Ты меня больше не любишь? — спросила Марьяна, и голос у неё сорвался на полутоне.
Он поднял глаза — впервые за весь разговор — и сказал ровно то, что репетировал перед зеркалом:
— Нет. Не люблю. Это было… ну, увлечение. Мы из разных миров, Марьяно. Я это понял.
Она ничего не ответила. Сняла с пальца тонкое серебряное колечко — он когда-то купил его на Вернисаже, совсем копеечное, — положила на край скамейки и пошла по аллее. Не плача, не спотыкаясь. Просто уходила, растворяясь в седине ноябрьского вечера.
Остап стоял ещё минут десять под дождём. Потом набрал отца.
Всё, папа. Я сделал, как вы хотели.
До знакомства с Марьяной Остап жил по сценарию, утверждённому родителями пару десятилетий назад. Отец, пан Богдан, начинал с двух строительных вагончиков в конце девяностых, а к сорока пяти уже владел тремя отелями в историческом центре Львова и одним под Карпатами. Мать, пани Оксана, держала в холёных руках весь местный бомонд — благотворительные аукционы, выставки, деловые ужины в ресторане на площади Рынок. Сын должен был продолжить империю. Школа с углублённым английским, университет в Варшаве на менеджменте, невеста из «правильной» семьи — дочь партнёра, Соломия.
Марьяна выбивалась из этого плана, как скрипка из духового оркестра. Она училась на искусствоведа в Львовской академии искусств, подрабатывала экскурсоводом в музее Пинзеля и жила с бабушкой в старой квартире на Левандовке. Познакомились они случайно — на остановке трамвая, в ливень. У неё в руках был огромный картонный планшет с акварелями, и Остап машинально прикрыл её своим портфелем, спасая от воды. Она засмеялась: «Да ладно, это студенческие работы, не Пикассо». Через неделю он уже знал, что влюблён.
Вечер знакомства с родителями вышел провальным. Мать оглядела скромную сукню Марьяны, простые волосы, перехваченные лентой, и весь ужин демонстративно пила воду мелкими глотками. Отец задал три вопроса: кто родители, какая жилплощадь, какие перспективы. Услышав про бабушку-пенсионерку и бюджетное место, поставил бокал с виски на стол — резко, со стуком.
— Сын, ты меня разочаровываешь, — отчеканил пан Богдан, когда Марьяна уехала на такси. — Эта девочка — милая, никто не спорит. Но твоя фамилия обязывает. Мы уже обо всём договорились с семьёй Соломии. Не ломай того, что строилось годами.
— Или ты выбираешь эту свою художницу, — подхватила мать, — но тогда на выход. Без гостиничного бизнеса, без машины, без карточки. С концами. Посмотрим, сколько она тебя любить будет, когда ты за кассой в супермаркете встанешь.
Остап не спал ночь. Сидел на подоконнике своей просторной комнаты, выходившей окнами во дворик с бассейном, и впервые не чувствовал под ногами пола. Страх был животный, липкий — он боялся не трудностей, а того, что окажется пустышкой. Что без отцовского кошелька Марьяна быстро поймёт: он ничего не умеет, ни к чему не приспособлен. И тогда уйдёт сама. А он потеряет всё — и семью, и комфорт.
Через три дня они встретились в парке.
Свадьбу сыграли через год — в ресторане «Гармата» на двести гостей, с оркестром и белыми голубями. Соломия была красива и прекрасно знала правила игры. Друг от друга они не ждали ничего, кроме соблюдения приличий. Он занял пост вице-президента в семейной компании, она — уютное гнездо в загородном доме под Брюховичами и свой круг подруг. Родились дети: Тарас и Леся. Остап любил их искренне, но внутри что-то замерло, как масло на морозе.
Годы сыпались, будто листки календаря на ветру. Тарас улетел учиться в Лондон и остался там — звонил на Рождество, коротко, вежливо. Леся удачно вышла замуж за киевского айтишника и растворилась в столичной жизни. Потом один за другим ушли родители — сначала инфаркт забрал отца, через год тихо сгорела от рака мать. Остап вдруг понял, что в доме на четыреста квадратных метров живёт только он да экономка. Соломия сначала переехала в киевский пентхаус — «ближе к Лесе и внукам», — а потом и вовсе завела разговор о раздельном проживании.
Остап вернулся во Львов после очередной пустой деловой встречи в конце ноября. Дождь лупил по брусчатке, прохожие прятались под арками. Водитель медленно вёл автомобиль через старый город, и Остап вдруг велел остановиться у костёла Бернардинов. Захотелось пройтись пешком.
Он брёл без цели, пока не продрог. Завернул в кофейню на Валовой — ту самую, где варят шоколад с кардамоном и всегда полно туристов. За столиком у окна сидела женщина в уютном вязаном свитере. Перед ней дымилась чашка с капучино, а рядом суетилась девчушка лет тринадцати — тёмные кудряшки, вздёрнутый нос, смех в голосе.
— Мамо, ну швидше! Мы ж запізнимось на ту виставу, — тянула она, дёргая женщину за рукав.
— Устино, дві хвилини, дай каву допити, — відповіла жінка, і Остап завмер.
Марьяна. Он узнал её сразу — по голосу, по тому, как она поправила волосы. Вокруг глаз прибавилось морщинок, но лицо осталось прежним: живым, открытым. Рядом стоял мужчина в простой куртке, ставил на стол ещё одну чашку. Рукава чуть закатаны, видны татуировки на предплечьях. Он наклонился к Марьяне, что-то шепнул на ухо, и она тихо, счастливо рассмеялась.
Остап хотел повернуться и уйти — тихо, по-английски. Уже сделал шаг к двери, но девчушка вдруг обернулась и громко спросила:
— Мам, а чому цей дядько на нас так дивиться?
Марьяна подняла глаза. Он стоял столбом, бежать было глупо. Она помолчала секунду, а потом улыбнулась — спокойно, без тени злости.
— Остапе? Привіт, — сказала вона. — Давно.
— Привіт, Марьяно, — видихаючи, відповів він. — Ти… дуже добре виглядаєш.
— Дякую. Як сам?
— Та… — він зробив невизначений жест, — кручуся.
Пауза затянулась. Муж Марьяны ввічливо кивнув, забираючи Устину: «Ходімо, доню, хай мама поспілкується». Дівчинка ще раз зиркнула на Остапа з дитячою підозрою і потягла батька до дверей, на ходу розповідаючи про шкільний конкурс.
— Ти щаслива? — випалив Остап, хоча клявся собі нічого такого не питати.
Марьяна глянула через скло вітрини на свого чоловіка, який саме надягав доньці рюкзак. Той поправив їй шарф, обійняв за плечі, і Устина аж застрибала на місці, чогось вимагаючи.
— Так, — просто відповіла Марьяна. — Я дуже щаслива.
Він чекав докору чи хоча б ноти переваги. Але в її голосі була тільки втомлена, вистраждана тиша. Так говорить людина, яка давно вирішила всі рахунки — не з ним, а з собою.
— Ти мене пробачила?
Марьяна взяла чашку, зробила ковток. Капучино встиг охолонути.
— Пробачила. Ще тоді, коли перестала чекати. Років через п’ять, мабуть.
— А я себе… — Остап хотів договорити, але осікся.
Вона кинула погляд у бік дверей — чоловік з Устиною вже виходили. Дівчинка, озирнувшись, зробила рукою запрошувальний жест: мовляв, мамо, ну швидше.
— Бувай, Остапе, — м’яко сказала Марьяна. — Бережи себе.
Він не встиг відповісти. Вона підхопила сумку і швидко попрямувала до виходу, на ходу застібаючи плащ. Крізь вітрину він бачив, як вона наздоганяє сім’ю, а чоловік бере її за руку і цілує в скроню. Устина підстрибом бігла попереду, розбризкуючи калюжі новими черевичками.
Остап підняв комір і вийшов під дощ. Біля тротуару вже стояв його сріблястий «мерседес», водій тримав дверцята.
— Куди, пане Остапе?
— Додому, — сказав він, сідаючи на заднє сидіння.
Пахло шкірою та кондиціонером. Автомобіль рушив, і за вікном попливли мокрі фасади, вітрини з коштовностями, ковані ліхтарі — все те, чого він так боявся втратити в двадцять. Він прикрив очі, притулився лобом до холодного скла і вперше за багато років не став себе переконувати, що все зробив правильно.
