Десять лет назад я стояла в супермаркете «Сільпо» под Харьковом и считала, что хуже уже не будет. В кошельке — тридцать шесть гривен. В тележке — пачка самых дешёвых макарон и куриные кости для бульона. В очереди передо мной женщина с авоськой переложила лишнюю бутылку подсолнечного масла и фыркнула, будто я у неё эту бутылку отбираю. Я тогда работала официанткой в придорожном кафе на трассе Харьков — Валки. Смена с шести утра до одиннадцати вечера. Ноги к полуночи гудели так, что я сидела в подсобке и разматывала бинт поверх мозолей.
И вот в эту самую подсобку однажды заглянул Роман Данилович. Ему было шестьдесят восемь. Мне двадцать девять. Он приехал на благотворительную встречу — кафе арендовали под сбор средств для детского госпиталя. Я вышла в зал с подносом, а он посмотрел на меня и сказал: «Дитино, сядь на п'ять хвилин. Ти впадеш». Я даже не сразу поняла, что он обратился ко мне на украинском — просто послушалась и села на стул.
Роман был вдовцом. Завод по производству металлопластиковых окон, три магазина строительных материалов в Харькове, две квартиры, дом под Броварами. Он ходил в туфлях с ортопедическими стельками и носил в кармане льняной платок, который сам стирал каждый вечер.
Через три месяца он сделал мне предложение. Не в ресторане, а в своей машине. Toyota Land Cruiser, чёрная, салон пах кофе и табаком.
— Ты не обязана меня любить, — сказал он, глядя на дорогу. — Ты обязана выжить. А я сделаю так, чтобы ты выжила. И ещё кое-что.
— Что? — спросила я.
— Я сделаю так, чтобы мои дети тебя не съели.
Его дочь Оксана, сорокатрёхлетняя женщина с маникюром цвета венозной крови, на первой же встрече процедила: «Заробитчанка. Охотишься на пенсию?» Сын Андрей, сорока лет, просто смотрел сквозь меня, не проронив ни слова. Они не приезжали в гости. Они звонили отцу и напоминали, что есть такой документ — брачный договор. Роман хохотал и бросал трубку.
Он женился на мне в загсе на Сумской. Свидетелем был его водитель Гриша, которого он называл «мій друг Григорій Іванович». После росписи мы поехали не в ресторан, а в Харьковский художественный музей. Роман купил мне каталог с репродукциями Айвазовского и билет в зал, где пахло паркетным воском. Я стояла перед картиной «Чёрное море» и не думала, сколько стоит мой обед.
Это был не роман с конфетами. Это был договор о защите. Но где-то к июню я поймала себя на том, что проверяю его телефон, не написал ли он мне за день. А он писал. Всегда одно и то же: «Купи собі щось тепле».
Осенью он начал кашлять. Сначала говорил, что простыл под кондиционером. Потом кашель стал таким, что он выходил из комнаты, чтобы меня не напугать. В ноябре мы поехали в Киев, в институт на улице Амосова. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — сказала, глядя в монитор: «Нам потрібно зробити біопсію».
Роман слушал и кивал.
А через две недели пригласил меня на кухню, налил себе чаю и сказал:
— Софіє. Дівчинко моя. Є речі, які я встигну зробити до Нового року.
Я стояла у плиты и мяла в руках льняное полотенце.
— Какой Новый год? — спросила я.
— Ось такий, — ответил он. — Стрімкий.
После смерти Романа Даниловича в доме под Броварами пахло не похоронами, а почему-то лавандой. Он заказал ещё при жизни сухие букеты по всем комнатам — сказал, что это от моли. Теперь лаванда стояла в вазах и смотрела на меня, как чужой свидетель.
Оксана приехала на второй день после похорон. Прямо в дом, с юристом и блокнотом. Прошла по паркету так, будто покупала этот паркет лично. Каблуки стучали, как ножницы.
— Ну что, — сказала она, не снимая плаща. — Покажешь, где документы?
— Какие документы? — спросила я.
— На дом. Наследство — это наш бизнес. А ты тут пока что.
Она стояла посреди гостиной и смотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрят на чужую собаку, забравшуюся на диван. Потом отвернулась к окну. За стеклом шёл ледяной дождь и стучал по подоконнику.
Я ничего не ответила. Просто вышла из дома, села в его Land Cruiser, который остался у меня по доверенности, и поехала в Харьков. По дороге я трижды останавливалась, потому что не могла дышать.
У нотариуса, через две недели, мы собрались все вместе. Кабинет на первом этаже старого дома на Гоголевской. Пахло бумагой и чужими сигаретами. Оксана села ближе всех к столу. Андрей — у стены, скрестив руки. Я стояла у окна и смотрела на мокрую улицу.
Нотариус — маленький человек с бровями до висков — открыл сейф и вынул не конверт, а небольшую коробку. Обычную, из-под чая. Перевязанную бечёвкой.
— Це вам особисто, Софіє Валеріївно, — сказал он.
Оксана хмыкнула.
Я открыла коробку. Внутри — фотография. Мутный снимок, сделанный, видимо, на старый телефон: я в том самом придорожном кафе, в белом фартуке, с подносом. Я даже не помню, чтобы меня снимали. И записка от руки. Роман писал с наклоном, почти лёжа на строчке: «Того вечора ти не впала. Дякую».
Оксана взяла фотографию двумя пальцами, как берут использованный билет.
— И это всё? Эта коробочка? — спросила она, усмехнулась и откинулась на спинку стула. — А где нормальное завещание? Может, он тебе ещё и цветы завещал?
Нотариус кашлянул и достал другую папку.
— Власне, заповіт є, — проговорил он. — Данилович залишив розпорядження: вам, Софіє, відходить усе. Будинок під Броварами, квартира в Харкові на Сумській, три об'єкти комерційної нерухомості, кошти на рахунках і контрольний пакет виробництва. Так. Це все вам. А частки дітей у бізнесі — залежать від одного: вони не оскаржують волю батька.
Повисла пауза. Слышно было, как на втором этаже кто-то двигает стул.
— Что значит — всё? — переспросила Оксана. Голос у неё сел, как садится батарея в мороз.
— Це значить усе, — повторил нотариус.
— Он не мог так поступить! — Она вскочила. — Это мошенничество! Она же его охмурила! Ты, дрянь, приехала с трассы, из-под Харькова, и обкрутила старика!
Андрей положил руку ей на плечо. Оксана сбросила её.
— Ты не получишь ни копейки, — сказала она мне. — Мы подадим в суд. Узнаешь, что такое настоящая война за наследство.
Тогда я вынула из коробки записку.
— Тут есть ещё кое-что, — сказала я, разворачивая лист.
И прочитала вслух. Роман писал, что ещё до болезни заметил: я начала отказываться от его помощи. Что он видел, как меня мутит по утрам, но я отворачивалась к раковине. Что он понял раньше меня. Что я ношу ребёнка. И именно поэтому он всё оформил так, как оформил.
Он не дожил до постановки на учёт в женской консультации. Но он успел построить вокруг нас с ребёнком коридор, по которому его дочь и сын не могут пройти без потери собственных долей.
Я читала, и к концу записки голос у меня был чужой. Я не поднимала глаз. А когда подняла, увидела, что Оксана смотрит на мой живот.
Андрей впервые подал голос:
— Це блеф. Вона не вагітна.
Я сунула фотографию в карман куртки и вышла из кабинета. Дождь на Гоголевской не прекращался. Я шла через двор, мимо чёрного внедорожника Оксаны с бляхой на лобовом стекле, и почему-то считала фонарные столбы.
Роман был прав. Меня пытались выдрать из этого дома, как сорняк из чужой клумбы. Но он подготовил документ, который держит их за глотку, пока я спокойно рожаю ребёнка в киевском роддоме.
К лету, когда я уже не помещалась за рулём, Оксана предприняла ещё одну попытку. Приехала к дому под Броварами с братом и каким-то мужчиной в костюме. Он представился юристом. Оксана стояла на пороге и говорила отрывисто:
— Мы знаем, что ты переписала имущество на подставных лиц. Это уголовщина.
— Я ничего не переписывала, — ответила я.
— Тогда подпиши это соглашение, — она сунула мне лист, от которого пахло типографской краской. — Ты получаешь три миллиона четыреста тысяч гривен. Покупаешь себе жильё в Харькове. И исчезаешь.
Я стояла в халате, с огромным животом, и считала. Три миллиона четыреста тысяч. Это в пятьдесят раз больше, чем я зарабатывала за год в том придорожном кафе. Хватило бы на квартиру в Харькове. На коляску. На много лет без страха.
А потом я вспомнила, как Роман сидел на кухне и говорил: «Ти зрозумієш, коли побачиш папери».
— Нет, — сказала я.
— Что?
— Нет. Документы будут у моего адвоката. Не у твоего.
Оксана посмотрела на мой живот и процедила:
— Ты сама не знаешь, на кого нарываешься. Ещё пожалеешь.
И уехала. А я заперла дверь на два замка, прошла на кухню и долго сидела за столом, положив ладони на живот. На столе лежал тот самый старый фотоснимок. Я смотрела на него и дышала, как учил врач на курсах для будущих матерей: вдох — счёт четыре, выдох — счёт шесть.
В августе я родила мальчика в Киеве. Назвала его Роман. Первое, что он увидел, — не дачу под Броварами и не суд с родственниками. Он увидел окно палаты, за которым качалась ветка липы. И услышал мой голос.
Осенью, первого октября, я сидела в тихом кабинете своего адвоката на Подоле. Она положила передо мной заявление в Харьковский суд.
— Ось тут вимагаємо усунення Оксани і Андрія від управління частками, — проговорила она, показывая строку. — Вони порушили умову незаперечення. Фактично ваш Роман Данилович усе передбачив.
Я расписалась в трёх местах. На улице пахло осенними яблоками и мокрой листвой. Я села в Land Cruiser, включила подогрев сиденья.
Когда Роме исполнилось полгода, я снова приехала в Харьков. Двор на Гоголевской всё так же пах дождём и старым кирпичом. Я вышла из нотариальной конторы с папкой в руках. В папке — выписка из реестра, подтверждающая моё право собственности на дом под Броварами, на квартиру на Сумской и на контрольный пакет завода.
У входа стояла Оксана. На ней был серый плащ, в руке — телефон. Она смотрела на меня, губы у неё были сжаты, будто она держала во рту гвоздь.
— Поздравляю, — сказала она, но это прозвучало не как поздравление. — Теперь ты крупная бизнес-леди. Только вряд ли ты знаешь, что делать с заводом, на котором никогда не работала.
Я открыла машину, положила папку на пассажирское сиденье. Потом обернулась.
— Знаю, что с ним делать, — ответила я. — Нанять людей, которые работали на нём с твоим отцом двадцать лет. И не дать тебе помешать.
Оксана не ответила. Просто смотрела, как я завожу двигатель. В зеркале заднего вида она выглядела маленькой и очень злой. Я уехала, не оглянувшись.
Дома, в доме под Броварами, пахло лавандой. На комоде стояла коробка из-под чая с фотографией внутри. Рядом спал в кроватке Роман Данилович-младший, раскинув руки. За окном ветер гнал по дорожке жёлтые листья.
А через три дня Оксана позвонила. Я посмотрела на определитель и не взяла трубку.
Телефон звонил долго. Потом замолчал.
Я села на подоконник с чашкой ромашкового чая и слушала, как внизу, в кроватке, дышит во сне мой сын.
