Меня зовут Тарас Волочай, мне тридцать четыре, и я держу СТО на Люстдорфской дороге — три подъемника, компрессор, который вечно барахлит, и репутация мастера, который не берет за то, чего не делал. В тот вечер, когда все и рухнуло, я сидел на бордюре возле собственного гаража с телефоном в руке и слушал, как механический голос сообщает: «Абонент недоступен».
Я не злодей. Я хочу это сказать сразу, потому что человек со стороны, глядя на мою историю, решит именно так. Но у каждого свои счеты, и я расскажу, как это выглядело изнутри — а не как это увидела моя теща, которая в тот вечер орала на весь двор так, что соседка с третьего этажа вышла на балкон в бигуди.
Началось все с того, что мастерскую переписали на меня — юридически, официально, через нотариуса на Дерибасовской, за две недели до того дня. Формально я был совладельцем — вложил в дело материнское наследство, старый гараж отца, инструменты. Но фактически хозяйкой числилась Ирина Батьковна, теща моей жены Оксаны — то есть, если точнее, мастерскую четыре года назад открыла ее покойная мать, а Ирина Батьковна унаследовала долю и с тех пор считала, что имеет право распоряжаться моей жизнью через это наследство, как через пульт от телевизора.
Три года я слушал, как меня называют «этим твоим Тарасом» в третьем лице при мне же. Три года по воскресеньям к нам в дом приезжала вся ее родня — сестра из Черноморска с мужем-таксистом, племянник с гитарой, который считал себя музыкантом, — и все они рассаживались у меня в мастерской, как в собственном сарае, курили возле бензобаков, требовали, чтобы я «по-быстрому глянул движок» бесплатно, потому что «мы же семья». А когда я в прошлом декабре слег с воспалением легких — температура под сорок, кашель до крови, — Ирина Батьковна позвонила Оксане и сказала: «Твой муж симулирует, чтобы не ехать со мной на дачу за яблоками». Оксана тогда промолчала. Я запомнил эту тишину — она была громче любого крика.
В тот день, когда все закончилось, у меня был день рождения. Тридцать пять лет — солидная дата, как выразилась теща по телефону, командуя, чтобы стол накрывали именно у нас, в моей мастерской при доме, потому что «у нас тесно, а у зятя просторно». Она позвонила Оксане с утра и распорядилась насчет утки с яблоками — той самой, которую жена готовила на позапрошлый Новый год. Велела не звать моих друзей с СТО, а собрать «чисто семейный круг» — человек пятнадцать ее родни. И добавила, что деньги на продукты пусть возьмет из тех, что мы откладывали на отпуск в Затоку.
Я стоял рядом, слышал только половину разговора, но по лицу Оксаны понял: что-то не так. Она не спорила, не возражала — просто кивала, а потом положила трубку и минут пять смотрела в окно на серую полосу Люстдорфской дороги, по которой ползли троллейбусы. Я тогда не придал значения. Списал на усталость. У нее в последний месяц было много этих задумчивых взглядов, и я, честно говоря, был слишком занят коробкой передач одного «Ланцера», чтобы копать глубже.
К половине седьмого вечера к моей мастерской подъехало сразу три машины. Теща вышла первой — в парадном пальто с меховым воротником, хотя на улице было плюс двенадцать и пахло по-осеннему морем и мазутом с порта. За ней ковыляла ее сестра с сумками, откуда торчали банки с соленьями, а следом высыпали четверо моих коллег с СТО — Гоша, Слава и еще двое ребят, уже успевших взять по паре банок пива в киоске на углу.
— Тарас, шевелись, замерзли! — гаркнул Гоша, потирая руки. — Где там твоя благоверная с уткой? Слюна капает уже.
Я тогда еще смеялся, открывал ворота гаража, говорил что-то вроде «сейчас все будет, стол ломится». Ключом от подсобки, которую я переоборудовал под что-то вроде домашнего закутка — там стоял диван, холодильник, телевизор, — я поворачивал замок и не понимал, почему он не поддается сразу.
Дверь открыл не я.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, коренастый, в рабочем комбинезоне, с разводным ключом в руке — Игорь Максимович Шевчук, как я узнал позже. Он оглядел нашу пеструю компанию с абсолютным спокойствием человека, которому нечего терять.
— Вы кто? — выдавил я, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног прямо там, на бетонном полу собственного гаража.
— Новый владелец, — ответил он ровно. — Купил долю в этом СТО у Оксаны Дмитриевны сегодня утром. Документы у нотариуса на Ришельевской, все чисто. А вас тут, извините, не значится.
Теща охнула так, будто ей врезали по затылку сковородкой. Я стоял и не мог сложить два и два — а внутри у меня уже все складывалось, только я гнал от себя эту мысль. Оказалось: Оксана продала свою долю в мастерской, ту самую, что оформили на нее «для равновесия», три месяца назад, тихо, через юриста, пока я думал, что она просто «оформляет бумаги по наследству». Задаток она получила еще летом. А сегодня, пока я варил утку — да, утку в конце концов пришлось готовить мне самому, потому что жена с самого утра куда-то исчезла, — закрыла сделку окончательно.
Игорь Максимович протянул мне конверт — сказал, что «женщина просила передать». Руки у меня дрожали так, что я едва разорвал край.
Внутри было два листа. Первый — свидетельство о расторжении брака, поданное через «Дію» еще два месяца назад. Я вспомнил тогда, что действительно игнорировал какие-то уведомления в приложении — думал, спам, реклама банка. Второй лист — записка ее почерком, круглым, с завитушками на «д» и «у», которым она в свое время подписывала мне открытки на 23 февраля, хотя я и не военный.
«Тарас. С днем рождения. Ты говорил, я обязана накрыть тебе стол — я накрыла, только не праздничный, а стол переговоров у нотариуса. Три года я мыла полы в твоей мастерской после того, как твоя родня курила там и стряхивала пепел мне под ноги. Когда я болела, твоя теща сказала маме, что я притворяюсь. Деньги на Затоку я сняла — это моя компенсация за нервы. Свою долю в СТО я продала. Мне хватит на домик под Затокой, только маленький, свой, без вашей семьи в придачу. Твою одежду я не трогала — она твоя. Утку готовь сам».
Про тещу — про Ирину Батьковну — там не было ни слова упрека, только эта фраза про болезнь. И почему-то именно она резанула больнее всего.
Гоша неловко кашлянул за моей спиной:
— Слышь, Тарас… мы, наверное, того. В бар зарулим. С днюхой, короче. Держись.
Мужики быстро потянулись к воротам, не желая быть свидетелями чужого краха. Теща же, наоборот, взвилась — вцепилась мне в рукав, начала кричать что-то про мошенничество, про сговор, про то, что подаст в суд и «сотрет эту неблагодарную в порошок». Игорь Максимович только выставил вперед широкую ладонь, уперся в косяк и сказал негромко, что он двадцать лет отработал на заводе прессовщиком и повидал всякого, а десять секунд у нее есть, чтобы уйти с территории, которая теперь по документам чужая.
Теща ушла. Я поплелся следом, как будто из меня выпустили воздух.
Я не буду делать вид, что я жертва. Я знаю, за что она это сделала. Я знаю, сколько раз молчал, когда должен был вступиться. Я знаю, что означало то ее долгое молчание после разговора с матерью в декабре. Просто изнутри это выглядело не предательством — это выглядело так, будто из-под тебя вынули стул, на котором ты сидел, даже не замечая, что сидишь криво.
Через два дня я поехал в Затоку — не мириться, а просто посмотреть, куда делась моя жизнь. Домик я нашел по старой квитанции коммуналки, случайно завалявшейся у нее в бумагах, которые она не забрала. Маленький, беленый, с инжиром у забора. Оксана вышла на крыльцо в футболке, которую я раньше не видел, с чашкой кофе, и посмотрела на меня так, будто ждала — не меня конкретно, а вообще кого-то из прошлого.
— Не проси вернуться, — сказала она сразу. — Я ничего не должна тебе объяснять второй раз, все написано в записке.
Я не просил. Я сказал только одно — что вычеркнул ее номер из телефона еще в машине, по дороге, и что мать больше не будет звонить ей никогда, потому что я, наконец, сменил номер и матери тоже. Она кивнула, отпила кофе и ничего не ответила.
Мастерскую я переоформил полностью на себя через месяц, выкупив долю Шевчука с рассрочкой на два года — восемьсот тысяч гривен, по частям. Тещу я на порог больше не пускаю: сменил замок в подсобке в тот же вечер, когда она ушла, хотя формально имущество и не мое было тогда еще. Просто было ясно — по-другому эта дверь для нее уже не откроется.
