Работаю фельдшером на скорой в Богуславе двадцать три года, так что удивить меня трудно. Но тот вечер в конце августа я буду помнить до пенсии.
Вызов приняли в девять сорок — сосед по улице Шевченко набирал сам, задыхаясь, я слышала это по голосу диспетчера, когда та пересказывала мне адрес по рации. Мол, женщину на тропе к реке напугал зверь, нужна помощь, возможно есть укус. Ехать было три минуты, но за эти три минуты я успела прокрутить в голове десяток вариантов — от бешеной собаки до кабана, который в тот год повадился выходить к окраине из леса за Синявкой.
На месте застали толпу — человек пятнадцать, не меньше, стояли на тропинке у самой воды, кто в тапках на босу ногу, кто с фонариком от телефона. В центре — Галина Остаповна, женщина лет пятидесяти пяти, воспитательница из местного садика, всё село её знает. Сидела на земле, две пустые ведра валялись рядом, одно помятое с боку. Рукав кофты разорван у плеча, но крови я не увидела — и это меня сразу немного отпустило, раз кровотечения нет, можно работать спокойно.
Она не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку, а руками зачем-то ощупывала траву вокруг себя, будто искала что-то потерянное. Я подошла, взяла её за запястье, посчитала пульс — сто десять, для человека, которого только что чуть не загрызли, не так уж и много, но и не мало.
Соседи наперебой рассказывали свою версию — кто говорил про волка, кто уверял, что это была одичавшая собака с фермы за Медвином. У меня своя смена заканчивалась через двадцать минут, и, признаюсь, первая мысль была — быстрее закрыть карточку и передать пострадавшую участковому, пусть он разбирается со зверем, а моё дело — здоровье.
Пока накладывала повязку на локоть, ссадину она всё же получила, когда упала, — Галина Остаповна вдруг заговорила. Тихо, но внятно.
Рассказала, что шла с колонки за водой, как ходит каждый вечер уже который год, потому что во двор себе воду так и не провела — всё откладывала, копила на другое. Услышала треск веток. Обернулась — и увидела зверя, серого, крупного, с глазами цвета крепкого чая на солнце. Шёл прямо на неё, не сворачивая. Она отступала, роняла ведра, звала на помощь, готовилась к худшему — вспомнила, говорит, и внуков, и мужа покойного, и то, что печку с утра не протопила, будто это теперь важно.
А потом зверь остановился в шаге от неё. И не бросился. Постоял, глядя ей в лицо, коротко зарычал — и вдруг метнулся мимо неё, вниз по тропе к реке. Там, у самой воды, у обрыва, в старой промоине лежал соседский пёс — тот самый, беспородный Дозор с фермы Стеценко, который третий день бегал где-то без хозяина. Пёс не мог выбраться, застрял между корнями, скулил. Зверь — если это правда был волк, а не крупная одичавшая собака, тут спорили до утра — покружил рядом, залаял или завыл, не разобрать, и снова скрылся в кустах в сторону леса.
Дозора вытащили общими силами, мокрого, дрожащего, с ободранной лапой. Больше зверя никто не видел.
Я собрала сумку, попрощалась, хотела уже сесть в машину — смена и правда заканчивалась, а мне ещё дочь забирать из музыкальной школы. Но перед тем как уехать, всё же оглянулась. Галина Остаповна стояла у калитки своего двора с фонариком в руке, и я увидела, как она наклонилась над разбитой лужайкой, подняла оба ведра, отряхнула их от земли и молча пошла обратно к колонке — за водой, которую так и не донесла.
Через месяц она пришла в амбулаторию на плановый осмотр — снимали швы с той самой ссадины на локте. Рассказала, между делом, что участковый нашёл в лесополосе следы: не собачьи, волчьи, самка с логовом ближе к Виноградному яру, где как раз и завёлся тем летом выводок бродячих собак, за которыми, видно, она и приглядывала по-своему. А Дозора она с тех пор подкармливает у своей калитки каждый вечер — тот теперь провожает её до колонки и обратно, будто в долгу.
