Вторник, вечер, за окном сыплет первый осенний дождь, а в панельке на улице Гришка в Киеве снова грохочут батареи — включили отопление, как каждый год в эту пору. Сижу на краю кровати с телефоном в руке и смотрю на контакт «Мама — Полтава». Номер, который я набирала, наверное, тысячу раз. Нет сегодня такой сим-карты, на которую бы дозвонилась, а удалить не могу.
Меня зовут Оля, мне сорок два, работаю медсестрой в терапии в Охматдете. Маму звали Валентина. Умерла три года назад, в ноябре, через два дня после того, как мы по телефону обсуждали, делать ли ей операцию на колене. Она мне тогда сказала: "Не переживай, доченька, подождёт до весны." Весна так и не пришла.
Росла с ней одна, без отца — ушёл, когда мне было четыре, и мама тянула две работы, чтобы прокормить меня и бабушку, которая жила с нами в одной комнате в общаге. Пахла она всегда дешёвыми духами "Фиалка" и пережаренным маслом из столовой, где готовила обеды по тридцать восемь гривен. Помню, как однажды пришла домой с синяком после драки с одноклассницей, и маму не интересовало, кто начал — её интересовало, защищалась ли я как следует. Нарезала мне хлеб с маслом, поставила на клеёнку и сказала только: "Завтра дашь ей так, чтобы больше руку на тебя не поднимала."
Последний год её жизни я ездила к ней раз в две недели поездом с Киевского вокзала, утренним, в 7:14, дорога три часа сорок минут. Жила одна в маленькой квартире на Огрешном массиве, где сосед, дядя Вова, выносил ей мусор, потому что после операции на сердце лестница ей уже не давалась. Как-то в середине октября я заметила, что на плите горит конфорка под пустой кастрюлей — раскалённая докрасна, ручка уже мягкая. Выключила, открыла окно и спросила, сколько это горело. "Немножко," — сказала она. Потом за один вечер три раза спрашивала, ела ли я, каждый раз одними и теми же словами, будто слышала этот вопрос впервые. Пообещала себе, что на выходных позвоню в поликлинику и запишу её на обследование, но было воскресенье, поликлиника не работала, а в понедельник у меня была двенадцатичасовая смена в отделении. Отложила на следующую неделю. Потом на следующую.
В субботу, 4 ноября, она позвонила мне в семь утра. Сказала, что колено болит так, что не может встать на ногу. Договорились, что во вторник я поеду с ней к ортопеду в областную больницу, запишу нас на восемь. В воскресенье вечером она ещё написала эсэмэс: "Спокойной ночи, доченька, позвони мне утром, чтоб я знала, когда едешь." Я написала: "Позвоню в семь, спи." В понедельник в семь не брала трубку. Позвонила снова в 7:05, в 7:12, в 7:20 — каждый раз гудки долго тянулись, потом голос оператора: абонент недоступен. В 7:35 я набрала соседа. "Дядя Вова, пожалуйста, зайдите к маме, не берёт трубку." Слышала в телефоне, как он тяжело дышит, поднимаясь по лестнице, потом стук в дверь, потом тишину, которая тянулась так долго, что я села на пол кухни и прижалась спиной к шкафчику. Когда он снова заговорил, голос стал другим, плоским: "Олечка, она в коридоре. Трубку держит в руке." Сказал, чтобы я вызвала скорую, а он подождёт у двери, и повесил трубку, потому что не знал, что делать с той трубкой у неё в руке, и трогать её не хотел.
Похороны были в Полтаве, в крематории за больницей, дождь шёл, как сегодня. За обряд заплатила 8600 гривен, объявление о смерти напечатала в типографии на Октябрьской, пришло человек тридцать — бывшие коллеги из столовой, соседи, две медсестры из Охматдета. Отец не появился, хотя двоюродный брат ему позвонил и назвал число и час.
После похорон я два месяца не вынимала ключ от её квартиры из ящика в прихожей. В конце концов поехала туда с Мариечкой, тогда ей было девять, и мы складывали мамину одежду в коробки из-под бананов, которые я достала в "АТБ". Мариечка в какой-то момент вытащила из шкафа мамину фиолетовую кофту, прижала её к лицу и сказала: "Пахнет бабушкой из поезда." Я села на кровать и просто держала в руках пустые плечики. В ящике тумбочки потом нашла тетрадь — обычную, в линейку, со списками покупок, с номерами соседей, а на последней исписанной странице — фразу, написанную её мелким почерком: "Олечка справится. Я научила её всему, что умела."
Эта тетрадь теперь у меня дома, в ящике возле кровати, рядом с телефоном, где номер, который я никогда не удалю. Квартиру мы с двоюродным братом по договорённости продали за 780 000 гривен — не хотела там жить одна среди воспоминаний, а сдавать никто не брался. Часть денег отложила детям на учёбу, 12 000 отдала хоспису, который сопровождал маму последние недели, а остальное положила на счёт, который назвала просто: "Мама".
Сегодня вечером, когда грохочут батареи и Мариечка в соседней комнате слушает музыку слишком громко, открываю ту тетрадь и читаю последнюю фразу. Под ней пишу карандашом свою: "Завтра позвоню врачу насчёт Тошика. Не отложу." Потом кладу телефон на тумбочку, рядом с тетрадью, гашу свет и в темноте ещё раз набираю тот номер — просто чтобы он прозвонил хоть раз, прежде чем заговорит оператор.
