Галине Ворон пятьдесят три года, живёт она на Подоле, на четвёртом этаже хрущёвки без лифта, где зимой батарея тарахтит, будто маятник, а летом в форточку тянет запахом жареной картошки из ларька напротив. Сын съехал восемь лет назад, дочь ещё раньше. У обоих давно свои ключи, свои квитанции за газ, свои заботы, о которых матери рассказывают через одну.
Только дело не в расстоянии. Дело в том часе между двумя и тремя ночи, когда Галина просыпается без причины — не от шума, не от боли, глаза сами открываются, — и понимает: этой ночью не уснёт, пока не прочитает молитву за детей, которые давно взрослые, у которых свои квартиры и смартфоны, а они себе спят и не подозревают, что мать стоит на коленях у кровати, перебирая чётки.
Началось это давно, ещё до того, как сын Марко получил аттестат. Галина тогда работала в химчистке на Шевченко, возвращалась после десяти, а парень сидел один на кухне с тетрадкой по алгебре и тарелкой остывших вареников. На долгие разговоры времени не хватало — хватало только на то, чтобы перед сном опуститься на колени и сказать Богу то, чего не успела сказать сыну.
Соседка с первого этажа, тётя Оксана, как-то напрямую спросила, почему у неё свет в окне горит до такой поздноты. Галина ответила коротко: есть кого стеречь, даже если они об этом не знают.
Та обычная ночь — тринадцатого сентября, суббота, за окном дождь колотил по подоконнику — оказалась другой. В половине третьего зазвонил телефон. Не сын. Его приятель, Богдан, голосом, который срывался: Марко попал в аварию на трассе на Кременчуг, машину занесло на мокром асфальте, перевернулась. Галина ещё держала чётки в руке, когда услышала эти слова, и что-то внутри — не страх, что-то жёстче — заставило её не выронить их, а сжать крепче.
Она поехала на такси в областную больницу, через пустую мокрую Полтаву, прижимая телефон к уху, хотя ей уже никто ничего не говорил. В приёмном покое просидела четыре часа. Не рыдала в голос. Губы двигались сами по себе, как в те ночи, когда никто не видел.
В шесть утра вышел врач. Сказал: перелом ключицы, сотрясение, но живой — и если бы ремень безопасности отстегнулся ещё на полсекунды позже, разговор был бы совсем другой.
Марко, с рукой на перевязи, с гипсом на ключице, спросил её потом в больничном коридоре, пропахшем хлоркой, откуда она узнала, что что-то случится — ведь она звонила ему днём раньше, без всякого повода, просто спросить, поел ли он. У Галины не нашлось ответа, который годился бы для разговора у автомата с кофе. Она сказала только, что мать иногда чувствует больше, чем может объяснить.
Через неделю, когда Марко вернулся в свою квартиру на Октябрьской, Галина сделала то, чего никогда раньше не делала — пошла к нотариусу на площади Победы и переписала на него половину дачного участка под Диканькой, того самого, что они купили с мужем тридцать два года назад и о котором Марко всегда говорил: когда-нибудь построит там дом для своих детей. Сделала это не от страха, что умрёт завтра. Сделала, потому что после той ночи поняла: больше не хочет ждать подходящего случая — хочет, чтобы у сына в руках было что-то ощутимое, бумага с печатью, а не просто обещание на будущее.
Она взяла папку с нотариальным договором, положила её на стол у него на кухне, рядом с чайником, и сказала: это твоё, с сегодняшнего дня, чтобы ты знал — не нужно дожидаться, пока меня не станет, чтобы быть уверенным, что о тебе думали каждую ночь, даже когда ты спал.
Марко долго смотрел на эту папку, прежде чем открыть. Не сказал ничего высокого, не произнёс речи о благодарности. Спросил только, останется ли она на обед, потому что сварил борщ — так, как она его учила.
Галина вернулась домой на Подол тем вечером, заварила чай, села у окна и впервые с тринадцатого сентября уснула до полуночи. Чётки оставила на тумбочке, не под подушкой — потому что в эту ночь, в кои-то веки, ей уже нечего было выпрашивать, только было за что сказать спасибо.
