Двести четырнадцать фотографий. В тот вечер, когда Марина наконец опустилась в кресло, чувствуя, как гудят ноги, она пересчитала снимки, сделанные на шестидесятилетии отца. Двести четырнадцать — и ни на одном она не смеялась по-настоящему.
Кафе при доме культуры на Оболони пахло шашлыком и печёной кукурузой. Зал сняли за три с половиной тысячи гривен, под потолком развесили гирлянды, а колонку одолжил сосед — она то и дело отключалась от блютуса. Отец, дядя Богдан, надел рубашку, которую подарили сёстры на юбилей, и когда тройка музыкантов с баяном и скрипкой заиграла "Многая літа", он зажмурился и стал покачивать плечами в такт — неуклюже, счастливо, даже не подозревая, что младшая дочь снимает его сразу с трёх ракурсов.
— Подвинься чуть влево, — говорила Марина тёте Оксане, — ты мне свечку закрываешь.
Брат Тарас, приехавший на четыре часа из Полтавы с женой и двумя детьми, подошёл с тарелкой домашних вареников и сунул ей в руки.
— Отложи телефон хоть на минуту. Поешь.
— Сейчас, только сниму, как он свечи задувает.
Он больше ничего не сказал и пошёл к детям, которые гонялись за приблудным котом, проскользнувшим в зал через чёрный ход. Марина этого даже не заметила — она подкручивала яркость экрана, потому что свет в зале забивал картинку.
Когда отец задувал свечи на огромном "Киевском" торте, купленном в кондитерской на проспекте Минском за девятьсот гривен, все захлопали. Все, кроме неё — она прижимала телефон к лицу, палец дрожал над кнопкой записи, и она старалась, чтобы кадр не трясся.
Из этого её вытащила — сама того не желая — двоюродная сестра Ірина. Ірина в тот вечер телефон нарочно оставила в машине, говорила, "а то так всю жизнь можно через экранчик проглядеть". Она подошла к Марине с двумя стаканами узвара и сказала:
— Ты видела, что папа плачет?
Марина опустила телефон. И правда: у дяди Богдана блестели глаза, он сжимал руку своего кума Миколи — того самого, что тридцать два года назад помог ему устроиться на стройку, когда он только приехал в город без связей и без опыта. Мужчины молчали. Просто держались за руки, и у отца подрагивал подбородок.
Видео у неё было. Лежало где-то среди двухсот четырнадцати кадров. Но сама она этого не *видела*. Не своими глазами, без стекла посередине.
Она сунула телефон в задний карман джинсов. Простейшее движение — а далось тяжело, будто аппарат прилип магнитом к ладони.
Она села рядом с отцом. Ничего не сказала. Взяла его за свободную руку — ту, что не была занята рукой Миколи, — и осталась так сидеть, чувствуя пульс, старый и упрямый, под задубевшей от стольких лет на стройке кожей.
Музыканты заиграли "Ой у вишневому саду". Отец поднялся, слегка пошатываясь после пары бокалов домашнего вина, и вытащил танцевать жену, тётю Галину, которая сорок лет терпела его храп и фальшивое пение в ванной. Танцевали они плохо, наступая друг другу на ноги. И тут Марина рассмеялась — по-настоящему, до колик, зажмурившись на секунду, — и никто это не снял. Смех просто растворился в воздухе зала, смешался с запахом кукурузы и скрипом раздвижных стульев по линолеуму.
На следующий день, разбирая фото, чтобы скинуть родным в чат, Марина заметила странное: среди двухсот четырнадцати снимков, смазанных, криво выстроенных, на десятке из них — палец наполовину закрывал объектив, — не нашлось ни одного, где видно было бы, как радуется она сама. Она всё время была за камерой. Присутствовала в зале — и отсутствовала в моменте.
В тот же вечер она убрала телефон в ящик комода — жест настолько мелкий, что сама сперва не придала ему значения, — и достала коробку из-под обуви, где мать хранила проявленные плёнки девяностых, ещё с её детства. Снимки размытые, плохо освещённые, у половины людей — обрезанная голова. Но в каждом было то, чего не было в её двухстах четырнадцати цифровых кадрах: люди были *там*. Смотрели в объектив всего мгновение, а всё остальное время — жили.
Через три недели крестили сына Тараса, в той же церкви на Оболони. Марина взяла телефон, конечно — не перестаёшь быть собой за одну ночь. Но на этот раз почти всю службу продержала его в сумке. Сделала пять снимков, всего пять, быстро, почти не глядя, не проверяя сразу. Потом снова села рядом с отцом, на ту же деревянную скамью с облупившимся лаком, и смотрела, как дядя Богдан держит внука дрожащими от волнения и радости руками.
После службы к ней подошёл Микола.
— Отец рассказал мне про день рождения, — сказал он. — Говорит, в этот раз ты правда была рядом.
Марина не нашлась, что ответить. Смотрела на его руки — такие же задубевшие, как у отца: два человека, десятилетиями поднимавшие чужие стройки, чтобы прокормить свои семьи.
Вечером, у себя в двухкомнатной квартире на Оболони, она снова открыла все двести четырнадцать фотографий с дня рождения. Удалила сто восемьдесят. Оставила только те, что были важны по-настоящему: отец задувает свечи, родители неуклюже танцуют, Микола сжимает его руку. Тридцать четыре снимка она отдала печатать в фотосалоне на проспекте Минском, за двести гривен, чтобы вложить их в настоящий альбом — с картонными страницами и пластиковыми уголками.
Когда в следующее воскресенье она принесла альбом отцу, он листал его не спеша, сидя на балконе, пока солнце садилось за соседние девятиэтажки. Задержался на снимке, где он с Миколой сжимает руку.
— Не помню, чтобы ты это снимала, — сказал дядя Богдан.
— Это единственный кадр, который я правда видела, тату.
Он не совсем понял, что она имела в виду, но улыбнулся — коротко, без пафоса — и продолжил перелистывать страницы, пока где-то вдалеке лаяла соседская собака, а с ближайшего балкона доносился запах жарящегося шашлыка.
