Когда Оксана вытянула из клетчатой сумки третий пластиковый бокс с защёлкой — явно принесённый из дома, не из магазина, — Галина Степановна почувствовала, как у неё внутри что-то коротко обожгло.
— Ты это куда? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.
— Галь, ну ты же одна тут, — Оксана уже откидывала крышку, прицениваясь к миске с варениками. — Куда тебе столько. А нам завтра на смену, возьмём пообедать. Мясо сейчас по триста пятьдесят гривен за кило, сама знаешь.
Галина Степановна знала. Ещё как знала — пенсия у неё была семь тысяч двести, и считала она каждую сотню.
Дом в Коцюбинском она купила год назад — резко, почти вопреки здравому смыслу, как делают люди, устав откладывать жизнь на потом. Продала двухкомнатную в Броварах за два миллиона двести, добавила вдовью сберкнижку и купила участок с домиком на тихой улочке, в тридцати пяти минутах от Киева по Житомирской трассе. Дочь Леся и сын Богдан — оба взрослые, оба давно живут отдельно — поначалу не поняли.
— Мам, ты серьёзно? А жить где будешь?
— Здесь, — спокойно отвечала она. — Где же ещё.
И жить она действительно собиралась — не доживать свой век, а жить, со вкусом: утренний кофе на террасе, грядки с перцем, которые не обязанность, а радость. В пятьдесят девять лет она впервые почувствовала, что земля под ногами по-настоящему её.
Первое лето было почти идеальным. Почти — потому что в июне позвонила Оксана, её родная сестра.
— Галю, говорят, домик купила? Хороший?
Галина Степановна не успела опомниться, как уже говорила — да, хороший, приезжай посмотреть. Это было ошибкой. Сестра всё-таки, с детства рядом, с детства Галина уступала ей, тянулась за ней — инстинкт сработал раньше здравого смысла.
Оксана приехала через неделю на своём старом «Рено Логан», забитом детьми и сумками. С мужем Станиславом — тихим, безотказным человеком, который всю жизнь смотрел на жену, как на компас, с дочерью Марычкой, её мужем Денисом и тремя детьми. Галина Степановна насчитала семь гостей и побежала думать, чем кормить.
Кормила хорошо. Шашлык из свинины с ароматным луком — на девять человек ушло почти четыре килограмма мяса, — вареники, салат из свежей капусты, пирог с яблоками — готовить она любила. Гости ели с удовольствием, хвалили дом, Оксана трогала занавески на кухне, приговаривая «ничего так, уютненько». Уезжая, пообещали приехать ещё.
Приехали через три недели. К августу визиты превратились в природное явление — предсказуемое и такое же неотвратимое, как смена погоды. Почти каждую субботу около девяти утра звонил телефон, и бодрый голос Оксаны, не допускающий возражений, произносил: «Галь, мы сегодня к тебе, ты как?» Вопрос был риторическим — машина уже загружалась.
Галина Степановна каждый раз говорила «ну приезжайте» и шла размораживать мясо.
Она честно старалась радоваться. Сестра — это сестра. Дети шумят в саду — это жизнь. Станислав помогает с дровами — хоть какая-то польза. Но с каждым приездом гости держались всё увереннее, будто дом перестаёт быть её домом и становится общей базой отдыха по запросу.
Марычка однажды попросила ключ — «на всякий случай, вдруг тебя не будет, а мы приедем».
— Куда я уеду, — удивилась Галина Степановна. — Я тут живу.
— Ну мало ли, — ответила Марычка и посмотрела так, словно это тётя чего-то не понимает.
Ключ она не дала. Это был единственный рубеж, который она удержала.
Расходы между тем росли. На каждые гостевые выходные уходило тысячи полторы-две — мясо, напитки, фрукты, сладости для детей. При пенсии в семь тысяч это выходило каждую вторую неделю почти в треть месячного дохода. Она ни разу не сказала об этом вслух — казалось неловким, казалось, что Оксана сама догадается и привезёт в следующий раз хоть что-то с собой.
В следующий раз привезли дыню. Одну, на девять человек. Потом перестали привозить и дыню.
Соседку звали Валентина Остаповна, но для Галины она была просто Валя — сдружились быстро, как это бывает на дачах с низкими заборами, где жизнь на виду. Валя — женщина практичная, с острым глазом, вырастившая двоих сыновей и похоронившая мужа, — давно выработала иммунитет к сантиментам там, где они были неуместны.
Именно ей Галина Степановна однажды вечером, когда гости наконец уехали, рассказала про контейнеры.
Валя выслушала, прислонившись к забору.
— Значит, они приезжают, ты кормишь, они забирают остатки и уезжают?
— Ну… да.
— И так каждый раз?
— Каждый раз.
Валя помолчала.
— А «спасибо» хоть говорят?
— Говорят, — вздохнула Галина. — Очень искренне.
— Ну это утешает, — фыркнула Валя. — Слушай, а ты чего молчишь? Сказала бы прямо.
— Что сказать-то? Это сестра. Скажу — обидится, скандал, годами не помиримся. Мама нас учила не ссориться.
— Мама, — повторила Валя задумчиво, — вас учила не ссориться. А Оксану, получается, учила на чужой шее кататься и контейнеры возить.
Галина Степановна засмеялась — неожиданно для себя, громко. Первый раз за весь день.
— Злая ты, Валь.
— Не злая, честная. Это другое. — Валя перегнулась через забор. — Хочешь, расскажу, что делать? Без скандала, без обид. Проверено.
Галина хотела.
Следующие две недели прошли в предвкушении, которое немного пугало и немного грело. План был простым, почти до смешного — именно поэтому, объяснила Валя, он и работает. Никаких объяснений, никаких разговоров про деньги и справедливость. Просто один раз показать.
Оксана позвонила в пятницу вечером.
— Галь, завтра приедем, ты как?
— Приезжайте, — ровно ответила Галина Степановна. — Жду.
Утром она встала в шесть. Прошлась по участку, послушала, как кричат соседские петухи, выпила кофе в настоящей тишине — той, что бывает только до девяти утра. Потом пошла на огород и накопала картофеля — своего, крупного, уродившегося на славу. Мангал разожгла около одиннадцати. Картофель завернула в фольгу, уложила в угли. Поставила чайник. В шкафчике нашла пачку овсяного печенья за тридцать две гривны — хорошего, с шоколадной крошкой, купленного специально. Больше ничего.
Машина въехала в ворота без пяти двенадцать. Из неё высыпали Оксана, Станислав, Марычка с Денисом и трое внуков, уже тянущихся к абрикосовому дереву.
Оксана обняла сестру, огляделась и, как всегда, пошла к мангалу — посмотреть.
Посмотрела. Обернулась.
— Галь, а мясо где?
— Мяса нет, — сказала Галина Степановна.
— Как это нет? — Оксана смотрела почти с испугом, будто услышала что-то противоестественное. — А есть что будем?
— Картошку. Вон, в углях. Скоро готова.
Пауза длилась секунды три. Марычка переглянулась с мужем. Станислав смотрел в землю.
— А из напитков что? — осторожно спросила Марычка.
— Вода из колодца, — ответила Галина. — Холодная, чистая, вкусная.
Оксана выпрямилась. Галина знала этот жест — плечи назад, подбородок чуть выше, голос становится громче и мягче одновременно, что хуже всего.
— Галя. Ты это серьёзно? Мы ехали столько времени, дети голодные…
— Картошка скоро поспеет, — повторила Галина Степановна. Голос был спокойным, она сама удивилась, насколько.
— И это всё?
— Для детей есть печенье. — Она достала пачку и поставила на стол. — Хорошее. С шоколадной крошкой.
Лицо Оксаны прошло через несколько выражений — удивление, растерянность, обиду — и остановилось на том, что Галина знала с детства: поджатые губы, прищуренные глаза, интонация «ты понимаешь, что творишь».
— Ты жадина, Галя. Я всегда знала, что ты прижимистая, но чтоб для внуков пожалела — это уже…
— Для внуков я ничего не пожалела, — тихо перебила Галина Степановна. — Вот, купила им печенье.
— Ты понимаешь, о чём я!
— Понимаю, — сказала она. — Но мяса нет. Деньги закончились. Картошка есть.
Это была полуправда — деньги не закончились, они просто остались при ней. Но формулировка была точной: закончились деньги именно на угощения. На то, чтобы регулярно кормить чужую семью и ещё снаряжать их в обратную дорогу провизией на рабочую неделю.
Оксана говорила ещё что-то — о жадности, об одиночестве, о том, что хотела как лучше, что дети так любят приезжать к тётке, что раньше Галя была другой. Галина кивала и подкладывала угли под решётку, следя, чтобы картофель не подгорел — этот честный, земляной запах перекрывал всё остальное.
Картошку в итоге поели. Почти молча. Внуки умяли печенье с энтузиазмом, немного разрядившим обстановку. Станислав сказал, что картошка отменная, и получил от Оксаны такой взгляд, что замолчал надолго.
Уезжали раньше обычного, около трёх. Оксана прощалась сухо. Контейнеры — Галина заметила — в этот раз из сумки так и не появились. Класть было нечего.
— Вот так я и проучила родню, которая приезжала на шашлыки с пустыми контейнерами, — рассказала потом Галина Степановна Вале, уже вечером, у забора.
Валя смотрела на неё с выражением человека, который знает, что был прав, но не склонен этим кичиться.
— Ну и как?
— Кажется, сработало, — Галина помолчала. — Позвонит Оксана или нет?
— Позвонит, — уверенно сказала Валя. — Когда ещё что-нибудь понадобится.
Галина усмехнулась, потом стала серьёзной.
— Знаешь, радости особой нет. Думала, будет облегчение какое-то, злорадство. А просто… грустно.
— Конечно грустно, — согласилась Валя. — Это ж сестра. Ты хотела, чтоб она сама поняла, а она не поняла.
Они помолчали. В саду у Галины дозревали яблоки, и вечерний воздух был тёплым и сладким от их запаха.
Оксана не позвонила ни на следующей неделе, ни через две. Галина ждала, что начнёт прокручивать разговор, искать момент, где можно было сказать иначе. Но вместо этого заметила, что по утрам снова слышит, как в соседском дворе кукарекает петух. Что кофе на террасе растягивает на целый час, листая старые кулинарные тетради бабушки. Что в холодильнике теперь всегда есть что-то на один обед, а не на девять.
В конце сентября она позвонила сама — просто спросить, как дела. Оксана ответила коротко и прохладно: всё нормально, у детей всё хорошо. Не спросила, как у Галины. Не спросила про дом.
Галина Степановна положила трубку, взяла ведро и пошла собирать яблоки.
Прошёл месяц. В начале ноября позвонила уже Марычка — не Оксана. Голос был виноватый, торопливый.
— Тётя Галь, мама злится до сих пор, но я хотела сказать… мы тогда правда перебор устроили. Денис сказал, стыдно было смотреть, как мы к вам ездим на всё готовое.
— Ничего, — сказала Галина Степановна. — Бывает.
— А можно… мы просто так приедем? Без шашлыков. Я привезу своё — курицу запеку, соберём вместе.
Галина Степановна посмотрела на календарь. В следующую субботу было пусто.
— Приезжайте, — сказала она. — Только без Оксаны пока. Если сама захочет — позвонит.
Марычка приехала одна с детьми, привезла запечённую курицу в своей форме и банку домашнего варенья — не в возврат, а в подарок. Они сидели на террасе, дети бегали по саду, и никто не доставал контейнеров.
Оксана объявилась только перед Новым годом — позвонила сама, спросила, не нужна ли помощь с углём для печки, предложила заехать. Приехала с мешком гречки и банкой мёда — без просьб, без предупреждений о том, что голодные дети в машине. Про шашлыки и контейнеры никто не упомянул ни словом. Галина Степановна поставила чайник и достала вазочку — остатки той самой пачки печенья до сих пор лежали в шкафу, — выставила её на стол просто так, без подтекста, и за окном уже валил первый по-настоящему густой снег.
