Сорок три. Так называла себя Олеся, когда выписывала чек за аренду зала для детского утренника — сорок три года, и муж ушёл к секретарше. Банально до тошноты, думала она, пока подписывала бумаги на развод в нотариальной конторе на Хрещатике. Семнадцать лет брака — именно столько она прожила с Виталиком, прежде чем он сел на табурет в их кухне в Борисполе и сказал ровным голосом, будто заказывал пиццу: «Я уезжаю. У меня есть Карина». На прощание добавил, что Олеся "расползлась", что та женщина, которую он когда-то выбрал, давно исчезла, а осталась какая-то усталая тётка с растяжками.
Карине было двадцать восемь. Работала у Виталика администратором в автосервисе на Троещине — том самом, который он открыл семь лет назад на деньги Олесиного отца. Старик тогда ещё был жив, держал гаражный кооператив под Бородянкой и за всю жизнь отложил четыреста тысяч гривен на машинах. Отдал их зятю наличными, без расписки, из рук в руки — просто поверил, что раз дочь замужем, значит, и деньги остаются в семье. Через два года его не стало. А ещё через пять — Виталик при разводе записал бизнес на себя, и ни слова о том, чьи это были деньги на самом деле.
Развод оформили быстро. Дети — Соня, Марко и младший Тимур — остались жить с ней, в их старой квартире на улице Регенераторной, а Виталик снял студию в новостройке и, судя по инстаграму Карины, купил ей новую сумку.
А потом позвонила Валентина Гнатовна — мать Виталика.
— Олеся, доченька, ты приезжай на дачу, на Петра и Павла собираемся у озера, как всегда. С детьми приезжай обязательно, они внуки мои, что бы у вас там ни было с Виталиком.
У Валентины Гнатовны была дача в Ворзеле, с бассейном, который она называла "мой маленький Крым" с тех пор, как настоящий Крым стал недосягаем. Каждый год 12 июля, на Петра и Павла, туда съезжалась вся родня — человек тридцать, не меньше. Отказаться означало разрушить единственную ниточку, которая у детей оставалась с бабушкой.
Олеся понимала: там будет Виталик. С Кариной. И вся семья будет смотреть, как она, брошенная, в одиночестве носит детям бутерброды у чужого бассейна.
Именно тогда, ночью, когда сон не шёл, она открыла сайт объявлений и наткнулась на страницу актёрского агентства "Образ" — предлагали услуги "спутника на мероприятие" за полторы тысячи гривен в час. Позвонила тут же, не давая себе времени передумать.
Приехал мужчина лет тридцати пяти, представился — Максим. Высокий, в простой белой футболке, без картинной смазливости, зато с голосом, от которого хотелось верить каждому слову.
Она чуть не отказалась от всей затеи прямо на пороге — стояла, держась за ручку двери, и бормотала, что это глупость, что он всё равно не похож на человека, которому могла бы понравиться такая, как она. Максим выслушал всю историю — про семнадцать лет, про Карину, про слова о том, что она "расползлась" — не перебивая. А потом сказал просто:
— Поедем на этот праздник. Вам нужно показать, что вы счастливы. Не ради него. Ради себя.
12 июля, в субботу, они приехали в Ворзель вместе — на её старой "шкоде", потому что Максим настоял, что так будет естественнее, чем если бы он пришёл сам.
Виталик заметил их первым. Отделился от мангала, подошёл, окинул Максима взглядом с ног до головы и, не дожидаясь никаких представлений, расхохотался — громко, с подвыванием, специально так, чтобы услышали все на участке.
— Серьёзно, Леся? Ты ему заплатила, да? Сколько — пятьсот? Тысячу?
Карина, стоявшая чуть позади него в коротком сарафане, усмехнулась и демонстративно отпила из бокала с шампанским.
Олеся застыла, не зная, куда девать руки. Щёки горели. Хотелось просто развернуться и уйти через боковую калитку, не прощаясь ни с кем.
Соня, которой было четырнадцать, сидела на краю бассейна, болтая ногами в воде, — услышав отцовский смех, она перестала плескаться и уставилась на отца, не понимая, почему взрослые кричат при всех. Марко дёрнул её за руку и тихо спросил: "Он опять маму обижает?" — но Соня только отвернулась.
Максим не бросился оправдываться. Он взял Олесю за руку — крепко — и просто смотрел на Виталика.
Минут через десять, когда гости расселись за длинным деревянным столом под яблонями, Максим встал, постучал ложкой по бокалу с компотом.
— Я тут человек посторонний, меня на один день позвали, так что извините, если не по теме сейчас влезу, — начал он, и фразы выходили у него рваные, как будто он их на ходу собирал. — Но вот этот мужик спросил при всех, сколько он ей заплатил. Так вот — сколько надо, столько и заплатила, не ваше дело. А моё дело маленькое: приехал, увидел и не могу это просто съесть и промолчать. Вы семнадцать лет женаты были. У вас трое детей сидят вон там, у бассейна. И вы при них жену свою бывшую сейчас при всех… ну как шлюху, по сути, выставляете. Мне за это не платили. Мне просто тошно.
У бассейна стало тихо — только вода тихо плескалась о бортик.
Кто-то из тёток неловко кашлянул. Дядя Петро, муж старшей сестры Виталика, пробормотал что-то вроде "ну, может, и правда хватит" и уткнулся взглядом в свою тарелку. Остальные так и остались сидеть, кто-то разглядывал скатерть, кто-то крутил в руках вилку — никто не вскочил, никто не зааплодировал, просто неловкая возня продолжалась ещё несколько секунд.
Валентина Гнатовна поднялась со своего места, обошла стол, встала рядом с Олесей и положила руку ей на плечо.
— Ты мне семнадцать лет как дочь была, Олеся, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — А тебе, сынок, за такие слова при детях должно быть стыдно.
Карина дёрнула плечом, будто хотела что-то ответить, но осеклась. Поставила бокал на стол резче, чем следовало — тот качнулся, расплескав шампанское на скатерть, — и быстро пошла к машине, стуча босоножками по гравию. Больше её в тот день никто не видел.
Виталик остался стоять у мангала — бледный, с приоткрытым ртом, не в силах выдавить ни слова.
В понедельник Олеся поехала в юридическую контору на Антоновича, где когда-то оформляла развод. Разложила перед юристом то немногое, что у неё было: старую фотографию отца у автосервиса в день открытия, пару сообщений в вайбере от семь лет назад, где отец писал "передал Виталику на дело, пусть открывает", и свои собственные воспоминания — больше ничего. Расписки не было, свидетелей передачи денег тоже не было, отец умер пять лет назад и спросить его было не у кого.
— Шансы есть, но небольшие, — сказал юрист прямо. — Фотография и переписка — это косвенные доказательства, суд может их не принять как достаточные. Готовьтесь, что можем и проиграть, и тогда ещё за судебные издержки заплатите.
Олеся подумала немного и всё равно подписала иск.
— Я не ради денег, — сказала она. — Хочу, чтобы хоть раз было написано чёрным по белому, чьи это были деньги.
Через три недели пришло письмо из суда — заявление приняли к рассмотрению, назначили предварительное слушание. Виталик позвонил ей сам, впервые за полгода, голос был уже не тот, что на кухне в Борисполе.
— Леся, может, обсудим это без суда?
Она посмотрела на телефон, на экран с его именем, и ответила спокойно:
— Уже обсудили. На Петра и Павла.
И положила трубку.
