Её заметили на пятый день после того, как в двести четырнадцатой закончился переезд. Серая, с подпалиной на груди и рваным краем левого уха. Сидела у закрытой двери, на том месте, где ещё утром лежал коврик — соседка его тоже вывезла. Смотрела на дверь, будто та могла открыться, стоит только подождать подольше.
Первой её увидела Ольга Дмитриевна, фельдшер на пенсии, жившая на этаже ниже в полтавской пятиэтажке на улице Шевченко. Спускалась с мусорным пакетом, остановилась на площадке, а там — кошка. На голом линолеуме, у двери с ободранной обивкой.
— Ты чего тут сидишь?
Кошка отвернулась обратно к двери.
Ольга Дмитриевна вернулась к себе, достала из морозилки минтай, разморозила кусок в микроволновке и принесла наверх, положила на газету. Кошка обнюхала рыбу и не тронула.
Хозяйку звали Карина. Лет двадцать восемь, работала администратором в салоне красоты на Соборной, громкая, с наращёнными ресницами. Кошку взяла котёнком три года назад, фотографии в телефоне всем совала — смотрите, какая. Потом у неё начался роман с водителем-дальнобойщиком, и Карина стала пропадать то на сутки, то на двое. А в июне съехала — к нему, в Кременчуг.
Грузчики управились за час с небольшим. Карина стояла у подъезда, говорила по телефону, смеялась, показывала рукой, куда ставить коробки. Ольга Дмитриевна считала коробки из окна кухни — делать было нечего. Одиннадцать штук, два чемодана, разобранная кровать. Машина уехала. Карина села в такси. И всё.
Про кошку Ольга Дмитриевна не подумала сразу — решила, что забрали заранее. А через три дня увидела серую на площадке и поняла: не забрали. Оставили.
Неделю кошка жила на лестнице, спала у тёплой трубы отопления. Валентин Остапович из пятой квартиры сказал — надо звонить в приют, нечего животному на лестнице делать. Молодые с первого этажа предлагали вывесить объявление. Баба Нина со второго только качала головой: «Вот люди».
Объявление никто не написал. Хозяин был известен, и было ясно — не вернётся.
На девятый день кошка поднялась на этаж и села у двери Ольги Дмитриевны. Та открыла дверь.
— Ну заходи, раз пришла.
Назвала её Соней — не придумывая, просто имя прилипло само, от сонного прищура серых глаз.
Соня прижилась быстро. На второй день залезла на подоконник между геранями. Через неделю стала спать в ногах на кровати. Ольга Дмитриевна просыпалась от тепла и не сразу понимала, откуда оно.
Муж у неё умер шесть лет назад — сердце, во сне, прямо на этом же диване. Дочь жила в Виннице, звонила по вторникам и субботам, спрашивала про давление. Квартира была чистая, с геранью на всех трёх окнах и телевизором, включённым почти постоянно — без него было слишком пусто.
К осени у них появилось расписание. Подъём в семь, чай, корм в миску с жёлтой каёмкой — купленную специально в «Фуршете», выбирала долго, чтобы не скользила. Продавщица спросила: «Для кого берёте?» — «Для дочки», — ответила Ольга Дмитриевна и сама удивилась своему ответу.
Разговаривала с Соней как с человеком, без сюсюканья.
— Дочка в августе обещала приехать, персики привезёт со своего сада. Ты персики не ешь, конечно. Но она тебе понравится.
В ноябре Соня перестала есть два дня подряд. Ольга Дмитриевна вызвала такси, отвезла в ветклинику на Шевченко. Диагноз — хроническая почечная недостаточность, начальная стадия. Три дня капельниц, лечебный корм, анализы раз в месяц — всё за счёт пенсии и небольшой суммы, которую прислала дочь, шесть тысяч гривен.
С тех пор доверие стало полным. Соня подставляла горло, засыпала на спине с раскинутыми лапами.
Баба Нина, забежавшая на чай, заметила:
— Оля, ты посвежела.
— Это от герани.
Карина объявилась в апреле, через десять месяцев после переезда. Голос на площадке — звонкий, с той же интонацией, что год назад.
— Ольга Дмитриевна! Помните меня? Я узнала, вы мою Мурку забрали к себе. Спасибо огромное, у меня тогда такая суета была с переездом. Сейчас всё устроилось, квартира в Кременчуге хорошая, двухкомнатная, с балконом. Хочу её забрать.
За спиной послышался мягкий стук — Соня спрыгнула с подоконника, вышла в коридор, встала за ногами Ольги Дмитриевны.
— Мурочка! — Карина присела, захлопала в ладоши.
Кошка прижала уши, отступила на шаг, развернулась и ушла в комнату.
— Просто не узнала, год же прошёл. Дайте зайду, посижу…
— Нет.
— Что — нет? Это моя кошка, у меня чек есть, фотографии.
— Была ваша. Когда вы её бросили в пустой квартире и уехали к своему дальнобойщику. Три дня она сидела на бетоне без еды, у вашей двери. Ждала.
— Я не бросила, я думала, кто-нибудь из соседей присмотрит…
— Никого вы не просили. «Кто-нибудь из соседей» — это я. У неё почки больные, хроника, была на капельницах. Лечебный корм, анализы каждый месяц. Вы знали?
— Мурки?
— Я назвала её Соня.
Карина скрестила руки, кожаная куртка скрипнула.
— По закону это моя кошка. Я могу…
— Можете. Но этот год она прожила у меня. Я её выхаживала. Она моя — она сама так решила, когда пришла и сидела у моей двери, пока я не открыла.
Ольга Дмитриевна говорила тихо, без надрыва. Карина посмотрела в глубину квартиры — на подоконнике, свернувшись, лежала Соня, не поворачивая головы.
Карина выдохнула, плечи опустились.
— Ладно. Ладно, пусть.
Повернулась, застучала каблуками по ступенькам вниз. Хлопнула дверь подъезда.
На следующий день Ольга Дмитриевна сходила в ветклинику и переписала карточку животного на своё имя — чтобы в будущем, если понадобятся документы для прививок или для поездки к дочери, не возникало вопросов, чья кошка. Ветеринар выдал новый паспорт животного, с печатью клиники и датой. Ольга Дмитриевна убрала тонкую синюю книжицу в папку с документами на полке — туда же, где лежали её собственная пенсионная и свидетельство о смерти мужа. Закрыла папку, щёлкнула резинкой и поставила на место, рядом со стопкой квитанций за газ.
Вечером она села в кресло. Соня забралась на колени, повозилась, устраиваясь, и замурчала — ровно, как моторчик. За окном цвела черёмуха у соседнего дома.
— Ну, спи, — сказала Ольга Дмитриевна, положив руку на тёплую серую спину.
