В тот день я возвращалась из онкодиспансера на бульваре Шевченко, и каждая ступенька троллейбуса давалась мне как подъём на пятый этаж без лифта. Химия забирает не силы — она забирает тебя из тебя. Руки дрожат, во рту вкус металла, а живот будто чужой. Я держалась за поручень и думала только о том, чтобы не упасть на глазах у сына.
Данилко было семь. Он держал мою ладонь обеими руками, как держат что-то, что боятся потерять.
Свободных мест было два, друг против друга. Мы сели. Я прислонилась к окну и закрыла глаза — просто на секунду, чтобы не кружилась голова.
— Вы собираетесь уступать место или нет?
Голос был резкий, с металлом в нём, из тех, что привыкли, что им не возражают. Я открыла глаза. Передо мной стояла женщина лет семидесяти, в плотном плаще, с сумкой, прижатой к животу так, будто там было что-то драгоценное.
— Простите? — переспросила я.
— Я о месте говорю. Молодёжь совсем распустилась. Сидит себе в капюшонах, а старый человек стой.
Я оглянулась. В троллейбусе ехало ещё трое-четверо мужчин помоложе меня — один в наушниках, другой листал телефон. Она к ним не обратилась ни словом. Выбрала меня. Может, потому что я была в худи с капюшоном. Может, потому что капюшон скрывал то, что осталось от моих волос после трёх курсов химиотерапии.
— Простите, мне нехорошо, — сказала я тихо.
Она фыркнула.
— Конечно. Всем нехорошо, как надо кому-то уступить.
Данилко сжал мою руку крепче.
— Моей маме плохо, — сказал он.
— Дети не лезут, когда взрослые разговаривают, — отрезала она, даже не глянув на него. И снова ко мне: — Ребёнка хоть на колени бы посадили. Расселась, как у себя дома, два места заняла.
Разговоры в троллейбусе стали тише. Кто-то отвернулся к окну, кто-то уставился в телефон с удвоенным усердием. Никто не вмешался.
Я хотела сказать: что в феврале фирму, где я работала бухгалтером, закрыли и меня сократили, что добираюсь на химию троллейбусом, потому что на такси нет денег, что если встану — скорее всего, упаду. Но сил на объяснения не было. Я только тихо сказала:
— Там мужчины сидят, может, кто-то из них…
— Ещё и отвечает! — голос взвился выше. — Сидит тут как королева под капюшоном, ребёнком прикрывается, делает что хочет!
Я опустила глаза, уставилась на свои пальцы, вцепившиеся в сумку. Руки затряслись. К горлу подкатило, но я сглотнула — только не при Данилке, не хотела, чтобы он видел, как сильно могут ранить слова чужого человека.
И тогда я услышала его голос. Тонкий, но твёрдый.
— Перестаньте так говорить с моей мамой.
Женщина развернулась к нему.
— Что ты сказал?
Он встал со своего места.
— Моя мама не может встать.
— Это она сама решит.
— Она вам уже объяснила.
— Ну и наглый мальчишка, — бросила она, качая головой.
Данилко сжал кулаки так, что костяшки побелели. Прежде чем я успела его остановить, он поднял руки и стянул с моей головы капюшон.
Холодный воздух коснулся лысой кожи. По вагону прошёл сдавленный вздох. Данилко встал передо мной, как будто его маленькое тело могло закрыть меня от всего троллейбуса.
— У моей мамы рак! — закричал он, и голос его сорвался. — Она только с химии едет! Она еле ходит, а вы её обижаете!
Женщина застыла с приоткрытым ртом. У Данилки на глазах были слёзы, но он не остановился.
— Моя мама всегда всем помогает. Всегда уступает место. Сегодня она не может.
Он показал на мою голову.
— Вы не видите разве?
Женщина молчала, вцепившись в свою сумку обеими руками.
Потом мужчина, сидевший напротив, встал и освободил своё место. За ним второй. Потом женщина с сумкой из «Сільпо». Потом ещё один. Через несколько секунд целый ряд опустел. Но никто не сел — все остались стоять, глядя в разные стороны, будто сговорились.
Женщина опустила взгляд, пробормотала что-то невнятное и отошла к двери.
Я обняла Данилку. Он спрятал лицо у меня на шее.
— Не плачь, мамочка.
— Я не плачу от горя.
— А от чего тогда?
Я прижала его к себе.
— От того, что ты храбрее, чем должен быть в твои годы.
Троллейбус ехал дальше. Женщина у дверей так и не вышла — стояла, отвернувшись к окну, до самой своей остановки.
На следующее утро в дверь позвонили. На пороге стояла та самая женщина, в том же плотном плаще, с пакетом яблок в руках.
— Вы меня, наверное, не ждали, — сказала она. — Меня зовут Галина Степановна. Я живу в соседнем доме, на Гагарина, двенадцать. Соседка сказала мне, где вы живёте, — я спросила у неё, куда вчера поехала та молодая женщина с мальчиком из нашего троллейбуса.
Я стояла в дверях, не зная, что ответить. Данилко выглянул из-за моей руки и сразу насупился, узнав её.
— Я не прощения прошу, — сказала она. — То есть прошу, но знаю, что этого мало. Можно войти на пять минут?
Она села на край кухонного стула, не раздеваясь, и яблоки так и держала на коленях.
— У меня сын умер от рака три года назад. Андрей. Сорок один год. Я возила его на химию на этом же маршруте, и однажды в троллейбусе никто не уступил место, когда я везла его домой, обессиленного, еле стоящего на ногах. Я тогда накричала на весь салон, и мне было всё равно. С тех пор я каждый раз, когда вижу молодого человека в капюшоне на сидячем месте, думаю: вот он, тот, кто тогда не встал. Это неправильно, я знаю. Но вчера я снова это сделала.
Данилко молча слушал, не отходя от моего плеча.
— Я узнала, что вас сократили в феврале, — сказала она, глядя в стол. — Фирму закрыли, соседка рассказывала. И что вы одна с мальчиком.
Она положила яблоки на стол.
— Я не знаю, чем я могу помочь. У меня самой пенсия небольшая. Но если нужно посидеть с ребёнком, пока вы на капельнице, — я свободна целыми днями. Мне всё равно нечем себя занять, кроме как злиться в троллейбусах.
Я сказала, что подумаю. Она не настаивала, только спросила, в какие дни у меня капельницы, и ушла.
Через неделю, во вторник, она снова была у подъезда — в девять утра, в том же плаще, с термосом в руках.
— Я вас отведу до остановки, а Данилко пойдёт со мной в садик, — сказала она так, будто это было решено заранее, а не предложено. — Заберу его в четыре.
Я хотела отказаться, но у меня начинала кружиться голова, а автобус до садика шёл в другую сторону от диспансера.
— Ладно, — сказала я. — Спасибо.
Данилко посмотрел на неё с подозрением, но руку подал.
Она водила его в садик всю зиму. По средам, когда капельница длилась дольше, сидела у меня на кухне и ждала, пока меня привезут обратно, — варила борщ, который я не всегда могла есть, читала Данилке книжки вслух тем же резким голосом, каким когда-то кричала в троллейбусе. Данилко перестал от неё прятаться к февралю. Называть бабушкой начал в марте, когда она принесла ему коллекцию марок покойного сына и разрешила взять с собой три штуки, какие понравятся.
Курс химии я закончила в начале весны. В апреле анализы показали ремиссию.
Галина Степановна до сих пор живёт на Гагарина, двенадцать, через двор от нас. По субботам приходит пить чай и обязательно приносит Данилке что-нибудь — то марку, то запасную батарейку для его фонарика. Голос у неё остался таким же резким. Но однажды, когда мы ехали в том же троллейбусе и парень в капюшоне не поднял глаз от телефона, она просто подвинулась и встала сама, не сказав ему ни слова.
