Беатрис разливала шампанское в хрустальные бокалы, когда её невестка Марина в третий раз за вечер сослалась на головную боль.
— Голова у тебя болит ровно столько, сколько мне удобно, — сказала Беатрис, не повышая голоса, и от этого было страшнее. — Завтра благотворительный приём в честь дня рождения фонда. Ты будешь стоять рядом с Романом и улыбаться. Даже с таким лицом.
Марина коснулась скулы. Синяк уже расплывался жёлто-фиолетовым пятном под тонким слоем тонального крема — она заметила это утром в зеркале гостиной их одесского пентхауса на Приморском бульваре.
Роман Коваль вошёл в гостиную с бокалом коньяка, который он держал как трофей — демонстративно, напоказ. Костюм от итальянского портного, запах дорогого парфюма, лицо, которое смотрело с обложек украинского Forbes как лицо «девелопера десятилетия». Он построил половину новых жилых комплексов на Фонтане, его называли человеком, который поднял одесскую недвижимость из руин девяностых.
Никто из журналистов не видел того, что происходило после того, как гасли камеры.
— Опять ты со своей головой, — Роман поставил бокал на стеклянный столик с такой силой, что ножка хрустнула. — Беременная баба на восьмом месяце должна молчать и делать, что говорят. Я тебя предупреждал.
Он сделал шаг вперёд.
Марина обхватила живот обеими руками и отступила к холодной мраморной стене. За окном гостиной мерцали огни Ланжерона, и море за стеклом казалось единственным свидетелем, которому было всё равно.
— Роман, не надо…
Он поднял руку.
Два года назад Роман женился на Марине Коваленко, которая представилась ему Савченко — выпускницей педагогического, учительницей украинского языка из Херсона, оставшейся без родителей после того, как дом разбомбили в двадцать втором. Без денег. Без связей. Без кого-либо, кто мог бы заступиться.
Именно такую жену он искал — зависимую, одинокую, управляемую. Фамилию он проверил ещё до свадьбы, через своего юриста: Савченко — девичья фамилия её покойной матери, а настоящий отец — Эдуард Коваленко, владелец агрохолдинга, чьи экспортные контракты держали половину строительного бизнеса южного региона, включая банк, который выдал Роману кредит на комплекс на Фонтане.
Это он узнал не случайно. Это он выбрал её именно за это — за фамилию, которая однажды понадобится, если понадобится.
Марина скрывалась под девичьей фамилией матери не из стыда. Она хотела, чтобы её выбрали саму, а не её отца и его капиталы.
Выбрала она человека, который власть любил больше, чем её.
Три недели назад всё изменилось. Марина наводила порядок в кабинете Романа, пока он был на переговорах, и случайно нашла незапертую папку в нижнем ящике стола — на обложке было написано «Резерв». Внутри лежали поддельное психиатрическое заключение с её именем, подготовленные документы об опеке над будущим ребёнком и страховой договор на крупную сумму на её жизнь, где выгодоприобретателем значился сам Роман.
Она перечитала страховой договор три раза, разглаживая угол ладонью, пока бумага не стала влажной. Это была не просто угроза отнять ребёнка — это была цена, которую Роман назначил за её смерть, и он не собирался ждать естественного случая.
На каждой второй странице стояла подпись Беатрис.
План был простым и выверенным, как смета стройки. Дождаться родов. Оформить принудительную госпитализацию в закрытую клинику под Киевом. Забрать ребёнка. Получить страховую выплату, если роды — или что-то после них — пойдут не так. А потом, через суд, под видом иска от «неустановленных родственников», выбить долю в агрохолдинге Коваленко — компенсацию за «моральный вред», который отец якобы причинил дочери, не признавая её публично.
С того дня Марина перестала бояться вслух. Перестала спорить, перестала плакать, перестала просить. Вместо этого она начала улыбаться и соглашаться — пусть думают, что она сломлена.
Отцу она позвонила в ту же ночь — с одноразового номера, купленного в киоске на Дерибасовской. Эдуард слушал пятнадцать минут, не перебивая, а потом сказал одно: «Заберёшь сама — не успеешь. Дай мне услышать момент своими ушами, и я приеду раньше, чем он закончит фразу».
Старинные напольные часы в углу гостиной, подарок, который она сама привезла из Херсона и который Роман считал сентиментальным хламом, на самом деле были нашпигованы диктофоном с передачей сигнала. С того вечера отец ставил машину у соседнего подъезда каждый раз, когда Роман и Беатрис оба были дома, — и сидел там часами, с наушником в кармане пальто, читая сводки по урожаю, лишь бы быть рядом.
Беатрис спускалась по лестнице в гостиную, и каблуки её туфель отбивали по мраморным ступеням ровный, холодный ритм.
— Завтра ты подпишешь согласие на лечение, — сказала она, останавливаясь на последней ступеньке. — Потом ты просто исчезнешь из этой семьи. И никто никогда не спросит, куда ты пропала.
Марина подняла голову.
— Нет.
Еле слышно. Но твёрдо.
Роман рассмеялся — коротко, уверенно, так смеётся человек, который уже посчитал партию выигранной.
В машине у соседнего подъезда Эдуард услышал через наушник слово «исчезнешь» и слово «подпишешь» в одной фразе. Он не стал дожидаться продолжения — вышел, прошёл сорок метров до нужной двери, и поднялся на лифте, который, как нарочно, стоял открытым на первом этаже.
Дверь квартиры открылась без звонка — у Эдуарда был свой ключ, подаренный дочери на свадьбу «на всякий случай», о котором Роман никогда не знал.
Тяжёлые шаги прошли через прихожую.
— Ещё один шаг в сторону моей дочери, — сказал Эдуард Коваленко, входя в гостиную, — и сегодняшний вечер станет последним, когда тебя кто-то в этом городе называл серьёзным бизнесменом.
Роман обернулся так резко, что задел рукавом столик — бокал с остатками коньяка качнулся и замер.
Беатрис стояла с бокалом шампанского у самых губ и так и не донесла его.
— Эдуард… — начала она.
— Молчите. Я слышал всё с того момента, как вы спустились по лестнице.
Он достал из внутреннего кармана пальто телефон и положил его на стеклянный столик рядом с покачнувшимся бокалом коньяка — экран светился записывающим приложением, на котором бежали секунды.
— Это что… — Роман дёрнулся к столику, но остановился, не дойдя шага.
— Запись. Копия уже у моего адвоката. Вторая — у следователя, с которым я сегодня же встречусь. Третья — у Гаврилюка из «Делового Юга», если Марина не позвонит мне сама завтра до полудня. — Эдуард говорил почти буднично, и от этого слова звучали страшнее крика. — А ещё у тебя кредит в «Південному» на четыреста двенадцать миллионов гривен под комплекс на Фонтане. Поручитель — моя холдинговая компания. Я звоню управляющему, и к утру лимит отозван.
— Ты знал, — выдавил Роман, глядя то на Эдуарда, то на Марину. — Ты всё это время знал, кто она.
— С первой недели после свадьбы, — ответил Эдуард. — Твои юристы проверяли её фамилию до загса. Мои — после. Разница в том, что я ждал, когда ты сам себя выдашь, а не строил на этом бизнес.
Марина выпрямилась у стены, опустив руки с живота.
— Папа, — сказала она, — я хочу уехать сегодня.
— Машина ждёт у подъезда. Вещи соберёшь позже, если захочешь. Или не соберёшь вовсе.
Беатрис сделала шаг вперёд, пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную уверенность.
— Эдуард, это семейное дело, мы можем сесть и обсудить…
— Мы обсудим это в суде. Через адвокатов. А сейчас вы просто стоите и смотрите, как я забираю свою дочь и своего будущего внука из дома, где её били кулаком по лицу на восьмом месяце беременности.
Роман открыл рот, подбирая слова, которые должны были прозвучать угрожающе, но вместо этого вышло жалко:
— Марина, подумай, что ты делаешь, у нас будет ребёнок…
— У тебя будет повестка в суд по делу о домашнем насилии, — ответила Марина. — А ребёнок будет расти со мной. И с дедушкой, который точно знает, чья я дочь.
Она прошла мимо Беатрис к лестнице, не оглянувшись на мужа, который так и остался стоять посреди гостиной — руки повисли, взгляд упёрся в разбитую ножку бокала на полу, будто там можно было найти ответ.
Юристы Эдуарда подали в банк официальное уведомление об отзыве поручительства по кредиту на тот же комплекс на Фонтане — все четыреста двенадцать миллионов гривен сразу. Стройплощадка стояла замороженной уже через месяц, а имя Романа Коваля исчезло из списка девелоперов, допущенных к новым тендерам в городе.
Зимним утром, в половине седьмого, в одесском перинатальном центре на Пастера Марина держала на руках сына, ещё мокрого от первого крика, и считала его пальцы — все десять, один за другим. В палате пахло йодом и свежим бельём. Эдуард стоял в дверях с букетом гвоздик, купленным в киоске у входа за двести гривен, не разворачивая обёртку, и ждал, пока дочь закончит считать.
— Познакомься, — сказала она, не поднимая взгляда от свёртка, — это твой дед. Он единственный, чья фамилия у тебя будет.
В графе «отец» на выписке из роддома стояла надпись «не установлен»: по украинскому законодательству, если брак на момент рождения ребёнка расторгнут и отцовство не признано добровольно, запись вносится со слов матери либо вовсе не вносится до решения суда. Марина подала иск о признании отцовства недействительным ещё в первую неделю после той ночи — и к родам суд уже вынес решение.
Беатрис на выписку не пришла. Фонд, которым она управляла от имени семьи, лишился крупнейшего спонсора — агрохолдинга Коваленко — в течение одной недели после развода, и её больше никто не видел на благотворительных приёмах в этом городе.
