Пятый день после кесарева: как звонок отцу стоил Виталику «Лексуса»
Марина стояла у входа в роддом на Подоле и считала ступеньки — их было семь, а каждая отдавалась в живот так, будто швы тянули заново. На руках у неё спал Тимофей, пять дней от роду, завёрнутый в голубой конверт, который связала бабушка Люда ещё в марте.
Муж, Виталий, сунул ей в ладонь две бумажки по двести гривен.
— Вот, на такси хватит с запасом, — сказал он, разглядывая своё отражение в боковом стекле.
— Виталь, я после операции. Мне шов тянет, я пешком пятьдесят метров не пройду, какое такси, подожди, вы же все сейчас на машине…
— Моя сестра через три дня после родов уже по квартире бегала и борщ варила. Ты справишься.
Из дверей роддома, стуча каблуками по мрамору, вышла Светлана Аркадьевна — свекровь — в новом пальто, за ней свёкор Борис Петрович и сестра Виталика Инна. Они дружно расселись в чёрный «Лексус» — подарок отца Марины на свадьбу три года назад, — и машина плавно тронулась с парковки.
Никто не спросил, как она себя чувствует.
Никто не заглянул под конверт, не проверил, ровно ли дышит ребёнок.
Никто не предложил довезти хотя бы до остановки.
Марина добрела до троллейбуса сама, зажимая рукой низ живота, будто могла этим удержать швы на месте. В салоне было людно, кто-то наступил ей на ногу, кто-то громко обсуждал по телефону курс доллара. Она прижимала сына к себе и смотрела в окно, пересчитывая гривны, оставшиеся от двух бумажек, — на проезд хватило, остальное она сжала в кулаке в кармане куртки.
На светофоре у перекрёстка Грушевского, по чистой случайности, их «Лексус» встал в соседнем ряду. Марина увидела через тонированное стекло, как Виталик что-то рассказывает, запрокинув голову, а Светлана Аркадьевна смеётся, приложив руку к груди.
Никто из них даже не повернул голову в сторону троллейбуса.
Обида не хлынула слезами и не перехватила дыхание. Марина просто вытащила телефон из кармана куртки — не для того, чтобы написать Виталику. Пальцы сами набрали номер отца, человека, которого она три года намеренно держала в стороне от их ссор, чтобы «не нагружать», чтобы «не выносить сор из избы».
— Пап, — сказала она, прикрывая рот ладонью, чтобы соседи по троллейбусу не услышали. — Виталик отправил меня домой на троллейбусе. На пятый день после кесарева. Чтобы он с матерью и сестрой мог спокойно посидеть в ресторане на твоей машине.
Пауза. Потом голос отца — спокойный, но с той ледяной твёрдостью, которую Марина слышала у него только два раза в жизни.
— Где вы сейчас с Тимкой? Называй остановку. Я уже выезжаю.
Через двадцать минут отцовская старая, но надёжная «Шкода Октавия» стояла у обочины на бульваре Леси Украинки. Марина забралась на заднее сиденье, прижимая сына, и рука, которой она держала телефон всю дорогу, наконец разжалась и перестала дрожать.
Дальше события пошли быстрее, чем она ожидала.
Отец, Геннадий Иванович, был не из тех, кто кричит и грозит. Дома он достал из бардачка папку — ту самую, с документами на «Лексус». Три года назад, оформляя дарственную на свадьбу молодых, он благоразумно записал машину не на зятя, а на дочь: как собственник, он имел право сам решать, на кого её регистрировать, и Виталик тогда и не подумал спросить — зачем, если ключи в его кармане и за бензин платит тесть.
Марина всю ночь кормила сына и слушала, как похрапывает мать на соседней кровати в гостевой комнате, прокручивая в голове картинку: тонированное стекло, запрокинутая голова Виталика, смех свекрови. К утру она знала, чего хочет.
Через два дня Виталик приехал к тестю забирать сумку с вещами, которые Марина оставила «на время» — так она ему сказала по телефону, чтобы он не подумал раньше времени, что это навсегда. Он вошёл во двор, уверенный, самодовольный, в той же куртке, что и в день, когда дал ей две бумажки по двести на такси.
— Мариш, ну хватит дурить. Мать уже пирог испекла, ждёт тебя с Тимкой на воскресенье.
Марина вышла на крыльцо с папкой в руках — той самой, с документами на машину.
— Виталь, вот копия техпаспорта. «Лексус» зарегистрирован на меня с самого начала. Папа сразу так оформил, когда дарил, — он человек осторожный.
Виталик дёрнулся, полез в карман за телефоном, набрал номер матери — та не брала трубку, занятая, видимо, тем самым пирогом.
— Ты не можешь так, это наша общая машина…
— Общей была семья, — сказала Марина, перехватывая Тимофея другой рукой. — Отец аннулировал генеральную доверенность на твоё имя ещё в понедельник, в нотариальной конторе на Печерске. Ключи оставь на столике в прихожей, когда заберёшь остальные вещи.
Виталик открыл рот, хотел что-то сказать, но Геннадий Иванович вышел из дома и закрыл за собой дверь на замок. Виталик постоял ещё минуту перед закрытой дверью, потом развернулся и пошёл к остановке — той самой, с которой пять дней назад уезжала домой его жена с новорождённым сыном на руках.
Марина смотрела, как он уходит, через окно кухни. Потом налила себе чаю, поставила чашку на стол рядом с люлькой и поправила край одеяла, сползший с плеча Тимофея.
