«А вот и наша попрошайка. Прячьте кошельки, кто успеет.»
Тётка Аллочка выкрикнула это прямо в дверях банкетного зала, едва я переступила порог с формой для шарлотки в руках. Голос у неё летел так, что услышали даже официанты у барной стойки. Кузен Денис расхохотался первым — громко, с подвизгиванием, будто кто-то щёлкнул выключателем и запустил эту реакцию по расписанию. Остальные гости отреагировали ровно так, как реагировали всегда: кто-то хихикнул в бокал с просекко, кто-то очень заинтересовался лепниной на потолке. Все знали правила этой игры. Я была той, над кем здесь разрешено смеяться.
Форму с шарлоткой я держала так крепко, что костяшки побелели. Могла бы ответить. Могла бы напомнить им кое-что, о чём они не знали. Но не стала. Прошла мимо, поставила пирог на край банкетного стола, коротко кивнула дядьке Левку — он единственный отвёл глаза, будто ему стыдно за эту комнату.
Зал был арендован в клубе на Трухановом острове, с видом на Днепр через панорамные окна, и тётка Аллочка обожала объяснять гостям, откуда привезена каждая скатерть и сколько стоил торт. Для неё вещи были доказательством того, что человек состоялся. А я, разведённая, два года назад продавшая свою долю в сети прачечных самообслуживания и с тех пор управлявшая этими деньгами сама, — для всей семьи так и осталась «той, у которой ничего нет», потому что я давно перестала объяснять, кому и почему это не их дело.
Денис стоял у бара с бокалом виски, наблюдая за мной с выражением человека, который смотрит на клоуна. Тётка Аллочка глянула на мою шарлотку и улыбнулась тонко, подло.
«Сама, значит, пекла. Как мило, что ты стараешься. Домашнее — это ведь всегда бюджетный вариант, когда денег лишних нет, правда?»
Несколько человек рядом хмыкнули — тихо, но достаточно, чтобы я поняла: они на её стороне. Эти тихие смешки ранили сильнее любого прямого оскорбления.
«В большинстве случаев так и есть», — ответила я спокойно. Не дала им того, чего они хотели — ни злости, ни стыда.
Я поставила форму на край стола и незаметно глянула на часы на запястье. Сегодня истекал месяц с момента последней просрочки — об этом мне писал юрист ещё утром, когда я заезжала к нотариусу подписать другую бумагу. Папка с договором так и осталась в сумке с той встречи — забрать домой я её просто не успела.
Телефон завибрировал в кармане ровно в тот момент, когда я ждала этого звонка весь вечер, хотя старалась не смотреть на экран слишком часто.
Все на секунду замерли. Я взглянула на экран. Звонил Орест Богданович — юрист, который вёл моё частное дело с Денисом с самого начала, человек настолько дисциплинированный, что никогда не звонил в выходные, тем более на семейные торжества. Сегодня был последний день отсрочки, и он знал, что я жду этого звонка.
Я пошла в сторону гардероба, хотела ответить без свидетелей. Но тётка Аллочка повысила голос — специально, чтобы услышал весь зал:
«Не спешите сбегать, Галина Петровна! Хотя, может, это уже коллекторы вас нашли?»
Зал снова взорвался смехом. Я не остановилась. Поднесла трубку к уху.
«Орест Богданович, что-то случилось?»
«Прошу прощения за звонок в такой день, Галина Петровна. Платёж вашего племянника просрочен ровно на тридцать два дня сверх финальной даты. По договору льготный период истёк, мне нужны ваши указания немедленно.»
Зал замер весь, до последнего бокала. Денис побледнел так, что виски в его руке зазвенело льдом о стекло — рука дрожала. Тётка Аллочка застыла с бокалом у губ.
Я развернулась. Все смотрели на меня.
«Назовите точную сумму задолженности», — сказала я спокойно.
«Тело долга — полтора миллиона гривен, как вы и давали год назад. С учётом просроченных процентов и штрафа за нарушение графика — один миллион семьсот сорок тысяч.»
Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном буксир тащит баржу по Днепру. Денис чуть не выпустил бокал из рук — виски плеснулось на лацкан пиджака от «Арбер».
«Тут какая-то ошибка в документах», — пробормотал он.
«Никакой ошибки», — ответила я.
Тётка Аллочка подошла ко мне, каблуки стучали по паркету слишком громко для такой напряжённой секунды.
«Галина, объясни, о чём говорит этот человек по телефону.»
Я посмотрела ей в глаза, не опуская взгляд.
«Он говорит о кредите, который Денис выпросил у меня год назад, когда его автомастерская на Троещине тонула в долгах перед поставщиками. Полтора миллиона я дала ему наличными, из денег, которые получила за свою долю в бизнесе — том самом, который вы все считали чем-то несерьёзным. Сейчас я решаю, что делать дальше, раз Денис продолжает вести себя так, будто я та самая попрошайка, которой вы меня все считаете.»
На этих словах в зале кто-то поставил бокал на стол слишком резко, стекло звякнуло о мрамор. Денис шагнул ко мне, пытаясь взять себя в руки.
«Галя, ну послушай, я же собирался всё вернуть, просто сейчас сезон мёртвый, заказов нет…»
«Ты собирался вернуть одиннадцать месяцев назад. И три месяца назад. И на мой день рождения, помнишь, ты обещал прямо за этим столом.»
Тётка Аллочка развернулась к сыну резче, чем к кому-либо за весь вечер.
«Какой кредит? Ты говорил, что мастерскую выкупил на свои.»
«Мам, ну не здесь же…»
«Именно здесь», — сказала я. И достала из сумки папку — ту самую, с утренней встречи у нотариуса. Положила её на стол рядом с нетронутой шарлоткой. «Договор займа между мной и Денисом. Расписка с его подписью, заверенная нотариусом. И отдельное соглашение об ипотеке на оборудование мастерской — станок на подъёмник, компрессор, стенд для шиномонтажа — всё оформлено как залог под этот кредит, на ФОП Дениса. Обременение зарегистрировано в реестре ровно год назад, просто никто из вас туда не заглядывал. По условиям договора, при просрочке больше тридцати дней я имею право требовать досрочного погашения или обращать взыскание на залог.»
«Ты оформил ипотеку на станки и сказал мне, что выкупил их на свои?» — тётка Аллочка повернулась к сыну, и бокал в её руке качнулся, расплескав немного просекко на скатерть.
«Мам, я не хотел, чтобы ты волновалась…»
Орест Богданович в трубке терпеливо ждал. «Орест Богданович, готовьте документы на обращение взыскания, — сказала я в телефон. — Начинайте с понедельника.»
Денис рванулся вперёд. «Галя, подожди, не делай этого, это же вся мастерская, у меня там четыре человека работают, это мой единственный доход…»
«У тебя был единственный шанс не унижать меня при каждой встрече за последние два года. Ты его не использовал.»
Тётка Аллочка схватила меня за локоть. «Галина, мы же семья. Мы можем договориться по-другому.»
Я мягко убрала её руку. «Семья не называет человека попрошайкой у порога, когда он держит в руках доказательство того, что именно он эту семью и спасает от банкротства. Я не собираюсь мстить, Алла. Я просто больше не плачу за то, за что платила эти два года — ни деньгами, ни молчанием.»
Я закрыла папку, забрала телефон со стола. Положила его в карман и повернулась к Денису — он стоял белый, с мокрым пятном виски на груди, и не смеялся.
«У тебя есть неделя, чтобы предложить мне реальный график платежей с нотариальным подтверждением. Если не предложишь — мастерская переходит ко мне как залоговое имущество, и я продам её тому, кто предложит цену. Решение за тобой.»
Я взяла со стола свою форму для шарлотки — пустую, потому что пирог я всё-таки оставила на столе, гости могли есть его сколько угодно, — и пошла к выходу. За спиной я слышала, как тётка Аллочка что-то шипит Денису сквозь зубы, как звякнул чей-то забытый бокал, когда официант убирал его с края стола. Дверь банкетного зала закрылась за мной с коротким щелчком замка, и на лестнице меня встретил холодный ветер с Днепра, пахнущий речной водой и мокрым асфальтом.
