А я своего-то мужа вовсе не любила.
Да ладно! А вместе сколько прожили?
Ну, давай считай, с семьдесят первого мы расписались…
А как это не любила?
На скамейке, рядышком с надгробием, расположились две женщины. Обе возились у могил, а потом, как водится, разговорились по душам.
Муж? Глянула и кивнула на памятник женщина в сером берете.
Муж. Год уж прошёл, как ушёл… Так и не привыкла. Тоскую, аж дышать трудно. Вот и прихожу. Любила его сил нет, подтянула уголки черного платка, глаза вытерла.
Помолчали. Потом другая вздохнула и сказала:
А я своего не любила.
Соседка оживилась:
А прожили сколько?
А вот с семьдесят первого считай сколько уж прошло!
И как это не любить столько лет?
Да назло вышла! Парень мне нравился, а он к подругам переметнулся, вот я и думаю: да ну, выйду первой пусть кусает локти. А тут Юрка та ещё мямля, всюду за мной, влюблённый по уши… Ну, вот так.
И что?
Ой, знаешь, чуть со свадьбы не сбежала! Вся деревня гуляет, а я реву белугой. Молодость, думаю, закончилась. На жениха погляжу хоть волком вой: хилый, мелкий, залысины уже лезут, уши как у зайца. Костюм на нём как на корове седло! Глаза круглые, улыбается, счастлив, не сводит глаз… Думаю: сама виновата.
А дальше?
Дальше веселее не стало. Начали жить у его родителей. Они как к принцессе пылинки сдувают. Я дородная, волосы коса, грудь ого-го, глаза сливы. Все вокруг шепчутся: не пара! Утром встану обувь чистая, мать Юрки всё дочку гоняет, чтоб за невесткой уследить. А я командую, фыркаю, огрызаюсь… Ну не любила, вот и слой снега вечный.
Надоело, Юрка говорит: поехали, мол, на БАМ заработаем, отдельно жить будем. А мне лишь бы с места на место, голова легкая.
Тем более комсомольцев звали туда гурьбой: БАМ, страсть! Юрка прорвался, попали мы в отряд сперва Пермь, а там в Амурские края.
А отправляли по-особому: бабы отдельно, мужики отдельно. У меня еда, у Юрки пусто. Не до него мне, познакомилась, веселье у нас! Всё разошлось моментом. А пироги, что его мать напекла, девкам раздала.
Юрка на станции подбегает, есть спрашивает мне стыдно стало, а виду не подаю. Он понял, что мне стыдно успокаивать начал: мол, угощали его. Стаи у него нет, стеснительный, ни-ни у чужих ничего не возьмёт… Просто меня пожалел. Я уж и забыла про него через минуту.
На стройке поселили как кильку в бочке тридцать с гаком баб в одной комнате, мужики сами. Для семейных обещали отдельные комнаты со временем. А мне до лампочки. Где муж подойдёт, я уж либо занята, либо спешу, либо ещё отнекиваюсь. Даже бабы ругали: муж твой, а ты…
Гуляет у окна ждет. А я даже не выгляну.
Думала: разведусь. Детей нет, хоть и два года промаялись, любви ни капли. Иногда в другой барак к нему ходила из жалости.
Пришёл тут Гришка чернявый, высокий, с чубом волной! Хотя работали, как кони, я бетонщицей была, жизнь весёлая. И колбасы завались, и пиво чешское, и апельсины, ну всё по-людски. Концерты, танцы у нас только в бараках!
Вот и познакомили меня с Гришкой. Все на него глаз положили, а он на меня. Я влюбилась, хоть топор висни! Страсти, эмоций все мозги вынесло!
Юрка за мной таскается, уговаривает, срамит. А мне фиолетово любовь!
От комнаты отдельной в бараке отказалась уже не могла с Юркой.
А он все равно где-то рядом мельтишит, слёзы глотает. Я гуляю с Гришей, а Юрка сзади на шаг, но мне не до Юрки любовь голову снесла…
Слушательница аж дух перевела:
И как он это стерпел?
Терпел, потому что любил. А потом Гришка с нашей Катькой-завхозкой закрутил, меня бросил, ещё и грязью поливал: мол, я ему навязалась, потому что муж мой тряпка. А Юрке это добрые люди сообщили, любовь его ко мне, видать, весь рассудок выела. Побежал драться за меня, а я узнаю Юрку в больницу увезли! Мчусь, со злости его Сашке-водителю по дороге полощу: ну, куда, на кого полез-то!
В больнице лежит синий, опухший, как будто не он, и нога подвешена.
Зачем? спрашиваю.
А он: За тебя!
Ой, тогда я себя пожалела. Тем более беременной оказалась, на стройке таким не рады, надо было уезжать в деревню. К чьему сыну и сама не понимала точно…
В больницу я ему передачи носила. Не от любви из порядочности.
Помню, как на костыли стал, я пришла, стоим у окна, он в больничной пижаме, как дедушка какой. Говорит:
Не разводись, с тобой уедем, твой ребенок будет моим, и никого больше.
А я: “Зачем тебе?” “Люблю”, отвечает. А я только плечами пожала и ушла, но в душе так радостно: не в деревню возвращаться, вместе легче!
Уехали мы в Читу, жить стали там. Юрка тихий, но на работе его заметили, машиностроительный техникум как-никак окончил, сразу бригадиром стал. Ездил много, всегда привозил подарки сам не ел, всё домой вёз.
У меня жена, говорит, беременна!
Гордится, а я стыжусь. Комнату нам дали, меня учетчицей устроили.
В роддоме поняла сын Гришкин, чернявый, настоящий его портрет. А Юрка только радуется, чуть не плачет от счастья, когда нас забирал.
Максюта родился сложный орал, болел, я чуть не свихнулась, Юрка с работы падал без сил, сон на ходу ловил, но ни слова не упрёка!
Через год Машу родила, уже от Юрки. В честь мамы его назвали, хоть и не душа уж со свекровью. До Юрки тогда вообще ничего не чувствовала ни любви, ни злости. Когда дети маленькие мучают там не до чувств, жди только, когда поможет.
А он и белье постирает, и посуду приберет, и выспаться даст. Хотелось даже таз с бельём у него отнять мужик всё же! А он: вода ледяная, пусть, говорит, языки за зубами держат, не жене болеть!
Любовь его эта через край меня только раздражать стала.
А сын, Максюшка, уже лет в 13 на учёте в детской комнате милиции стоял. Я пока там ходила, познакомилась с дядькой из инспекции хороший мужик, холостой, и с пацаном общий язык нашёл. Юрку, правда, сынишка вообще не слушал. Юрка тихий ни приструнить, ни наказать. Я сама ремнем иногда, а Юрка вырывает ремень не даёт.
Юрку в Новосибирске на учёбу направили, квартиру хорошую дали, и тут же в Москву командировка. Говорит: скажешь не ехать останусь. Чует уже неладное. Я поезжай.
А этот милиционер сразу стал: броСай, разводись, любви нет! Я в раздумьях.
Женщина помолчала, листья собрала со стола.
И ты? Собеседница перешла на “ты”.
Я всё думала… А тут Юрка письмо прислал, до сих пор его храню, никому не показывала. Написал, что всю жизнь мне испортил, ведь я его не любила, только терпела. Что, если скажу не нужен, не вернётся. Что детей не бросит, половину зарплаты будет присылать, на диван не претендует. Письмо хорошее, без укоров, без жалоб, всю боль себе забрал, а мне живи и радуйся.
Листва с берёз на столик сыпалась, погода хорошая, день осенний, небо голубое. Женщина в черном платке слёзы утирала краем платка.
Чего плачете-то? спросила рассказчица.
Эх… Жизнь такая штука как вспомнишь слезу вышибает. Ушла-то? К милиционеру-то?
Ай, ночей не спала. И Максюта отбился от рук, и я заблудилась. Всё думала… Подруга на заводе, мастер старше меня, говорит: дура ты, Лидка! Таких мужей на руках носить надо!
Однажды утром проснулась щёлкнуло что-то: да что ж ты творишь, дурындра! Мужик жизнь ради меня всю прожил, а я
Вспомнила, как он за мной ходил, помогал. Я как-то в больницу загремела, операцию делали по-женски, неудачно. Мол, дело плохо, шёпотом врачи обсуждали прощай, жизнь. А Юрка тут как тут тихонький, но всё отделение на уши поставил, ночью не уходил, руку держал, лекарства достал, санитарку нанял.
Ещё случай: получили мы чужую посылку с вертолёта, пурга, привезли, перепутали… Дома глянули не наше. Юрка в пургу прет с посылкой в соседний посёлок, ни в какую не отговаривался: люди ждали. Пришёл щеки ледяные, заболел.
И тут поняла никто мне не нужен, кроме него.
Письмо писать? Смешно, столько лет доказывала, что не ценю его. Как написать про чувства?
А понимаю решил он там всё, собирался уходить, думал, что я другого люблю.
Осень шла как и сейчас, теплая. Детей пристроила, на работе уладила и в Москву. Хочу увидеть его! В поезде сердце не на месте! В общежитии сказали на занятиях, указали куда ехать. Я в метро еду, весь вагон в нём вижу. В институт не пустили жду на лестнице. Вышел с ребятами как заграничный профессор, кепка, плащ, папка… Я язык проглотила, стою, он не узнаёт, миновали, а я крикнула:
Остановился, не верит глазам. Стоим, смотрим друг на друга, а листья, как золотые монеты, падают и падают.
И оба одновременно навстречу ринулись! Папка на пол, тетрадки во все стороны, а мы обнялись, и ничего не скажем незачем.
Сокурсники хохочут: вот это любовь! Живут сто лет, а встреча как в кино!
Платок у слушательницы насквозь мокрый, сама в слезах.
Так до конца в любви и жили?
До какого конца?
Ну, так ведь… Женщина махнула в сторону могилки, где та убиралась, это ж твой?
Нет, это Максюша, сын наш здесь лежит. Рано ушёл, сорока не было. По кривой дорожке покатился, сидел даже, напринимались горя. А Юрка жив, слава Богу! Он меня сюда завёз, помогал, а теперь к дочке уехал. Вон, смотри, идёт уже скучает.
Может, подвезти?
Нет, я тут ещё, по своим прошусь.
К ним подошёл не молодой, полноватый мужчина в чёрной куртке и кожаной кепке, круглолицый, добрый. Поздоровался радушно.
Юрка, устал? Чай, натаскался?
Он сам всё собрал на могиле сына, но жена отняла у него тяжёлое спину бережёт, сама потащила.
И пошли вдвоем по жёлтой аллее между крестами, под руку.
Перед поворотом женщина в сером берете оглянулась, помахала рукой подруге, Юрка тоже махнул.
А та, что осталась, смотрела на портрет мужа и думала: счастье, оно ведь не в себе живёт его надо в сердце принять. Только тогда оно и есть любить и быть любимой.
