Есть у нас ещё дома дела…
Баба Валентина вынырнула из густого тающего тумана, цепляясь за железные узоры калитки, что была покрыта инеем, а не ржавчиной, и воротилась в неуютную, темную избу, где по углам плясали сквозняки и за печным углом пряталось эхо. Дверь стонала, замок будто говорящий цепенел в пальцах: «Где ты, хозяйка? На кого бросила нас? Как зимуем-то будем без тебя, Валентина Никитишна?!»
Она пробормотала в никуда:
Щас-щас, милые мои, погодите, отдышусь немного… растоплю согреетесь.
Вроде не на век уезжала всего три месяца, а дом, будто в старой сказке, вырос паутиной, поседел на слухах, пол скрежетал, стул под ней трясся, словно испугался, печь молчала, как покинутая подруга. Валентина прислушивалась и ощущала, будто стены дышат обидой: оставлена! Не нужна!
Была ведь другая жизнь. Еще прошлым летом Валентина Никитишна суетилась по этой избенке: Подбелить, подкрасить, воды принести, полоть грядочку… То у икон преклонится, то у печки завертится, а то в саду пропадет на весь день как вихрь легкий. Дом отзываться: половицы радостно скрипят, окна сами распахиваются, как растроганные глаза, печка печет сладкие пироги с яблоками, а яблоки пахнут далеким девичеством хозяйки.
Валентина вдовой осталась рано, детей одна вырастила: старший сын Алексей Никитич стал капитаном глубокого плавания, второй Павел Никитич, заслуженный военный, теперь в Москве служит, изредка письма пишет на чистой бумаге с гербовой печатью, приезжает редко. Только младшая дочка Тамара Никитишна осталась на селе, трудится главным агрономом дни напролет на полях, у матери появляется урывками, быстренько сунет кусочек пирога и опять исчезнет на неделю.
Валентине оставалась одна радость внучка Светлана. Светка ведь выросла рядом с бабушкой как тень за светом. Какая вышла красавица! Серые глаза, густые косы с отблесками ржи, тяжелые локоны по пояс, а когда хвост завяжет так и сыпется золото по плечам! Местные парни глаз не сводили, шептались: «Царица». Совсем не деревенская.
Закончила Светлана Институт сельского хозяйства в Воронеже, вернулась работать экономистом в родную деревню, замуж вышла за ветеринара, дали им по госпрограмме новый кирпичный дом настоящий терем по сельским меркам. Только у внучкиного дома пусто: ни тебе яблоньки, ни цветка три былинки на участке да и те замерзли.
Хотя из сельской семьи, Света была тепличная, хрупкая у бабушки на руках да за пазухой выросшая; стоило сквозняку подуть сразу шарфик, стоило корову глянуть веник и чай с вареньем для поправки духа.
Маленький сын Вася. С тех пор некогда Светлане сажать что-то, только бы мальца одеть-обуть, поить-кормить.
Света начала звать бабушку к себе:
Пойдем жить ко мне! Тут тепло, печи топить не надо, в доме как во дворце!
Валентина Никитишна к восьмидесяти прихворала ноги, словно оловянные, не слушались. Уговорила внучка, пожила баба Валентина у Светланы чуть больше двух месяцев, да однажды услышала:
Бабушка, я тебя очень люблю, смеется Света, но что ты все сидишь? Работаешь всегда была, а тут на диване поселилась! Мне хозяйство поднимать, а ты что только письма пишешь?
А я, доченька, уже не могу, ножки не носят… старость пришла…
Как переехала так сразу и состарилась…
Не оправдала ожиданий бабушка, и отправилась она обратно назад, в родной холодный дом. И от грусти ноги совсем перестали ходить шаг ждёт, а не идёт. До стола плестись уже подвиг, а уж до церкви будто через тайгу идти.
Отец Борис сам заглянул к вечной помощнице. Валентина сидела за столом, криво выводила крупными буквами письма сыновьям в Москву и Владивосток. Дрожали буквы, кляксы на бумаге размывались слёзы, не иначе, а в письме: «Живу хорошо, милый сыночек, всего хватает у меня, слава Богу!» В избе дубак стоял, на ногах старые валенки, на плечах сёдланный кофтан, по стенам паутина, на душе ледяная пустота.
Отец Борис вздохнул, разложил привезённый хлеб, отвёл рукава, выгреб золу из печи, дров натаскал, воды принес, чайник чёрный на плиту поставил. Уговорил соседку Анну Петровну помогать крепкая ещё баба, специально печь топить ходила.
Время шло. Светлана не появлялась, пока однажды не захворала тяжело рак лёгких, а думала, что желудок шалит. За полгода сгорела, только косы тускло поблёскивали в гробу, а муж её, ветеринар, стал жить на кладбище возле могилы пил поминальное, спал на земле, по утру искал новую бутылку. Сыну Васе было четыре грязный, голодный, никому не нужен. Тамара Никитишна взялась за мальца, но агрономическая стезя не позволяла водить на ручках работы круглый год, и решили внука в районный детдом отдать.
Лучшего интерната по округе не сыскать директор строгий, еду дают, на выходные позволяют брать домой. Да всё же не семья.
В ту пору снова заявилась баба Валентина на своём «Урале», а в люльке Вася малый. Дядя Петя, сосед с якорями на руках и в тельняшке, привёз.
Я Вася возьму к себе, коротко бросила Валентина Никитишна.
Мам, да ты сама еле живая! Где тебе с внуком справиться?!
Пока дышу не пущу Васю в интернат, сказала баба сильно и упрямо, как могла только русская женщина.
Тамара прикусила губу и стала ворочать внуковы вещи.
Добрались до избы, разгрузились, сосед дядя Петя чуть ли не донёс обоих на руках. Соседи по деревне осуждали: «Старая, хорошая, а ума поубавилось на старости самой помощи требуется, ещё и ребёнка… Это ж не щенок!»
Отец Борис после службы не на шутку волновался вдруг Вася околеет у старой? А в доме тепло, печь гудит, Вася опрятный, румяный, слушает про Колобка с патефонной пластинки, а баба Валя летает по кухне, как будто и не было болезни: тесто месит, яйца бьёт. Ноги будто заново родились.
Батюшка! Я тут ватрушек напекла Передай матушке Александре и Кузьме тёпленькую, только с пылу.
Пришёл домой отец Борис, рассказал жене а сама Александра копается в семейной тетради, ищет историю на ту же тему:
«Старая Егоровна умирала. Лежит при иконах, прощается, ждет батюшку. В доме всё застывшее: февраль, ветер, окна млечные глаза. Уже сутки Егоровна не ест и не пьёт, только дышит. А тут в прихожей хлопок двери, скрип, и детский крик. Из роддома Настя с младенцем, молока нет, младенец орёт. Егоровна голову поднимает, глаза ясные: где тапки? Идёт, берет на руки ребенка и умирает день за днём всё дальше и дальше. Когда все пришли, Егоровна бодра, малышка кушает, Настя на диване отдыхает. А ей, Егоровне на все: «Не до смерти пока дома есть дела!»
И прожила ещё десять лет, растила меня, любимую правнучку Верочку».
Александра книгу закрыла:
Моя прабабушка Вера Егоровна меня любила самозабвенно и не дала себе умереть, пока дело не доделано. Как в песне: «А помирать нам рановато есть у нас ещё дома дела!»
И отец Борис улыбнулся ей в ответ, словно во сне, где всё перепутано и всё по-настоящему.
