Дневник, сентябрь.
Сегодня снова поехала на кладбище то ли привычка уже, то ли тоска на сердце не унимается. Всё хожу к сыну на могилку, убираю, приношу завядшие астрочки. Села на лавку, задумалась, да тут и разговор завязался с женщиной в сером шерстяном берете. Стали говорить о жизни, о мужьях, о прошлом.
Вдохнула она поглубже, посмотрела на фотографию моего мужа на гранитном памятнике и тихо спросила:
Это муж ваш?
Муж Уже год, как нет его Всё ходить не перестаю, тоска такая, хоть волком вой. Любила его Ох, как любила вытерла я уголком черного платка слезы.
А она мне вдруг призналась:
А я вот своего мужа не любила.
Я удивилась:
А сколько ж прожили?
Считала вот С семьдесят первого года поженились.
Как же так не любила, а всю жизнь вместе?
Всё откровенно мне рассказала. Полюбила она когда-то другого парень понравился, только он к её подруге переметнулся. А тут Юра на горизонте объявился, добрый, робкий, пропал по ней Вот и подумала: «Пусть будет назло». И выскочила замуж впопыхах.
Свадьба была в деревне, все гуляют до упаду, а она уткнулась в подушку и ревёт: молодость кончилась, жить с нелюбимым мука. Юра был невысокий, чуть худощавый, с ранней залысиной, уши торчком, в костюмчике нелепом. Счастливый, а она всё смотреть не может.
Жили они сперва у родителей мужа. Там свекровь крутилась и обувь мыта, и щи горячие, и забота кругом, только всё это было ей чуждо. Пышная она была, коса густая, глаза синие, а про Юру в деревне посмеивались: где такой нашёлся для Лиды?
Часто фыркала, командовала даже на мать орала злилась больше на себя. Не любила она Юру, не могла смириться.
Потом предложил Юра ехать на БАМ и с родителей съедем, и заработаем. Ей, ветреной, всё равно главное уйти да уехать подальше. Попали с комсомольцами в Пермь, потом на Амур.
Ехали тогда раздельно: всех женщин в один вагон, мужчин в другой. У Юры с едой беда, а Лида пироги, что мать напекла, подругам раздала легко. Юра на станции прибежал, просит что-нибудь стыдно стало ей, а он ещё и успокаивал: «Рад, если наелись, у нас тут всё есть» Знала она: врёт, не компанейский он, но молчал, чтобы не расстроить её.
Поселили в барак тридцать с лишним женщин в одной комнате, мужчин отдельно. Юра у окон ждёт, когда к нему выйдет, а она нос воротит, делает вид, что занята. Уже над ней смеялись: муж же, а ты…
Задумала тогда Лида разводиться любви нет, детей тоже. Несколько раз по жалости ночевала с Юрой в бараке. Сердце не лежит, да и всё тут.
Потом появился Гриша высокий, черноволосый, с заводным чубом. Девчонки его сразу приглядели, а он выбрал Лиду. Она и потеряла голову Страсть настоящая, о Юре и думать забыла. Хотела развестись, даже отдельную комнату дали но не пошла туда. А Юра всё рядом ходил, молчаливо страдал.
А через время Гриша её бросил ради бухгалтерши Кати. Да ещё про Лиду грязь пустил: сама мол, навязалась, а Юра слабак. Лида забеременела сама толком не знала, чей ребенок. Юра все узнал, полез драться с Гришей, попал в больницу. Лида ходила к нему передачи носить не из любви, а из чувства долга.
Однажды стояли они у окна, Юра в больничной пижаме, взгляд потухший. «Не разводись, говорит, уедем, мой ребенок будет и ничей больше». Она только и сказала: «Ну, как хочешь». А сама даже спасибо не придумала. Но радость в душе мелькнула: хоть не возвращаться в деревню, вместе легче с ребенком.
Перебрались в Читу. Юра там сразу бригадиром стал, из мастеров перевелся, тихий, но толковый. Домой всегда что-нибудь приносил, всю зарплату домой нёс. «У меня жена беременная», хвастался на работе.
Когда сына родила чернявый, как Гриша. Но Юра только улыбается, чуть не расплакался, забирая из роддома. Максим рос сложным, с младенчества болел, плакал, а Юра терпел, всю ночь качал.
Потом родилась их общая дочка Маша. Назвали в честь свекрови. К тому времени Лида к Юре ничего не чувствовала: ни любви, ни злости, просто усталость. Но Юра всё по дому помогал, не давал ей в одиночку справляться. Прачка из него хоть на завод отправляй. Еле таз с бельём отобрала: стыдно ж, мужик всё-таки, начальник. А он упрям: «Хватит, тебе болеть ещё не хватало.»
Максим лет с тринадцати по отделениям милиции ходил неприятности, кражи, надоели Лиде. Знакомство завязалось с участковым Сергеем мужчина хороший, общий язык с Максимом нашёл. Отца сын не слушал, а Лида за ремень бралась. Юра мягкий, не мог наказать. Потом его отправили учиться в Москву. Перед отъездом говорит: «Если скажешь не поеду.» А она отмахнулась: «Езжай».
Сергей давил: «Бросай мужа, не любишь ведь» А Лида всю ночь не спала, думала. Держала письмо от Юры, то и дело перечитывала. В письме не было упрёка. Писал: «Вижу жизнь тебе испортил, теперь не держу. Денег буду высылать, детей не оставлю. Прости». Всё тепло своё в него вложил, а ей жить и радоваться.
Вроде жизнь её с Сергеем могла бы стать другой, но в голове только Юрино добро как он в реанимации за руку держал, как после операции ночами не отходил, как по метели посылку чужую относил, чтоб люди не переживали, как детей на руках носил. Поняла Лида не нужен ей никто, кроме тихого, родного Юры.
Осенью собралась и поехала к нему в Москву. Долго тряслась в поезде, волнение прямо сердце выворачивало. Пришла на его занятия, не узнала с ходу постарел, осунулся, но всё тот же взгляд, спасительный, нежный. Он прошёл мимо, а она только за ним глазами. Потом выкрикнула и увидела, как он растерянно повернулся. Бросились друг к другу, забыли всё на свете.
Вернулись домой, зажили новой жизнью. Что бы ни случалось вместе. Сына, правда, рано потеряли, Максим не выдержал какой-то свой крест В тюрьме сидел, страдал, рано сгорел. Пережили тяжело, но вместе.
Юра жив, помогает дочери, ходим с ним на кладбище к сыну. Заботится, меня жалеет, тяжёлое не даёт носить. Идём рядом по осенней аллее жёлтые листья, как золотые монеты рублёвые, падают под ноги. Оглянулась попутчица машет рукой, вслед за ней и Юра мне машет.
А я всё думаю: счастье всегда прячется в простых вещах. Научись принять того, кто рядом, и счастье само в сердце войдёт, тихо, незаметно, но навечно. Любить и быть любимым вот главное.
