А тебе не надо садиться за стол. Ты должна нам подавать! заявила моя тёща.
Я стоял у плиты в утренней кухне в помятой пижаме, с неаккуратно собранными волосами. Пахло свежими гренками и крепким кофе.
На табуретке у стола сидела семь летняя дочь, Маргарита, и, уткнувшись носом в альбом, старательно рисовала цветные узоры фломастерами.
Ты опять свои эти диетические булочки печёшь? прозвучал голос за моей спиной.
Я вздрогнул.
В дверях стояла тёща женщина с непроницаемым лицом и голосом, с которым не спорят. На ней был халат, волосы собраны в пучок, губы плотно сжаты.
А я, между прочим, вчера на обед ела что попало! продолжила она, хлопнув полотенцем по краю стола. Ни супа, ни еды нормальной. Яйца сможешь приготовить? Как люди, а не по своим ново-русским выдумкам!
Я выключил плиту и открыл холодильник.
В груди закрутилась тугая спираль злости, но я её подавил. Не при ребёнке. И не в квартире, где каждый метр как бы внушал: “Ты тут ненадолго”.
Сейчас всё будет, произнёс я с усилием и отвернулся, чтобы не заметили, как дрожит мой голос.
Дочь не отрывала взгляд от фломастеров, но краем глаза наблюдала за бабушкой молча, настороженно.
«Поживём у мамы»
Когда моя супруга, Ольга, предложила переехать к её матери, казалось, что всё логично.
Поживём у неё буквально пару месяцев. Всё равно близко к работе, а ипотеку скоро одобрят. Мама не против.
Я засомневался. Не из-за конфликта с тёщей. Нет. Мы держались корректно друг с другом. Но я знал одну истину: две взрослые женщины на одной кухне это минное поле.
А тёща была человеком педантичным, одержимым порядком, контролем и нравственными оценками.
Выбора почти не было.
Старую квартиру мы продали быстро, новую только начали оформлять. Так что мы втроём переехали в её двухкомнатную квартиру.
«Это только временно».
Контроль стал ежедневным
Первые дни прошли мирно. Тёща даже подчёркнуто была вежлива: выделила отдельный стул для Маргариты и напоила нас пирогом.
Но уже на третий день начались “правила”.
В моём доме есть порядок, заявила она за завтраком. Восемь утра подъём. Обувь только на полке. Все продукты согласовывать. И телевизор потише, у меня слух очень чувствительный.
Супруга только рукой махнула и улыбнулась:
Мама, мы тут ненадолго. Потерпим.
Я кивнул, молча.
Только слово “потерпим” начало казаться приговором.
Меня становилось всё меньше
Неделя прошла, потом ещё.
Режим стал только жёстче.
Тёща убрала рисунки дочери со стола:
Мешают.
Стерла мою скатерть в клеточку:
Непрактично.
Мои хлопья для завтрака исчезли с полки:
Стоят, наверное, испортились.
Шампуни переставила в другое место:
Не валялись тут.
Я чувствовал себя не гостем, а человеком без права на голос и мнение.
Моя еда “неправильная”.
Мои привычки “ненужные”.
Моё дитя “слишком громкая”.
А жена всё твердит:
Потерпи, это мамин дом. Она всегда такая.
День за днём я сам себя терял.
Становилось всё меньше от того мужчины, который был когда-то уверенным и спокойным.
Теперь одно только бесконечное подстраивание и терпение.
Жизнь по чужим правилам
Каждое утро вставал в шесть, чтобы занять ванную первым, сварить кашу, приготовить дочь и не попасть под горячую руку тёщи.
Вечером делал две ужины.
Один нам.
Один “по норме” для неё.
Без лука.
Потом с луком.
Потом только в её кастрюле.
Потом исключительно на её сковороде.
Мне же немного надо, ворчала она. Просто по-человечески. Как положено.
День, когда унижение стало публичным
Однажды утром я успел только умыться и включить чайник, как тёща вошла на кухню, будто это совершенно нормально входить без стука.
Сегодня придут мои подруги. В два часа. Ты дома, значит стол подготовишь. Огурчики, салат, что-нибудь к чаю по-простому.
“По-простому” у неё означает стол как на праздник.
Я не знала Продукты
Купишь. Я тебе список написала. Всё просто.
Я оделся и пошёл в магазин.
Купил всё:
курицу, картошку, укроп, яблоки для пирога, печенье
К обеду всё было готово:
стол накрыт, курица румяная, салат свежий, пирог золотистый.
Пришли три пенсионерки строгие, с локонами и духами из далёкой юности.
И сразу понял: я не “гость”, я “обслуживающий персонал”.
Иди-иди сядь к нам рядом, улыбнулась тёща. Чтобы подавать нам.
Подавать? переспросил я.
Ну а что? Мы уже не молодые. Тебе не трудно.
Вот стою опять:
с подносом, ложками, хлебом.
“Подай чай.”
“Дай сахар.”
“Салат закончился.”
Курица суховата, вздохнула одна.
Пирог перепекли, добавила другая.
Я сжимал зубы. Улыбался. Собирал тарелки и наливал чай.
Никто не спросил, хочу ли я присесть.
Или просто вдохнуть.
Как хорошо, когда есть молодой хозяин! с притворной теплотой сказала тёща. Всё на нём держится!
И вот тут что-то во мне сломалось.
Вечером я сказал правду
Когда гости ушли, я вымыл посуду, убрал остатки, снял скатерть для стирки.
Сел на краю дивана с пустой чашкой.
За окном темнело.
Дочь спала, свернувшись клубочком.
Жена рядом уткнулась в телефон.
Слушай сказал я тихо, но твёрдо. Я больше так не могу.
Она удивлённо подняла глаза.
Мы живём как чужие. Я просто обслуживаю вас всех. А ты ты это видишь?
Она молчала.
Это не дом. Это жизнь, где я только подстраиваюсь и молчу. Я и дочка. Я не хочу ещё месяцев терпеть. Надоело быть удобным и невидимым.
Ольга кивнула медленно.
Поняла Прости, что не замечала раньше. Будем искать квартиру. Снимем хоть что но своё.
И мы начали искать с той же ночи.
Наш дом пусть маленький
Квартира маленькая. Хозяин оставил старую мебель. Линолеум скрипит.
Но когда я переступил порог впервые за долгое время почувствовал лёгкость. Как будто снова могу говорить громко.
Всё приехали, вздохнула жена, опуская сумки.
Тёща ничего не сказала. Даже не пыталась нас остановить.
Обиделась ли? Или поняла, что перегнула?
Прошла неделя.
Утро началось с музыки.
Маргарита рисует на полу.
Жена варит кофе.
Я смотрю и улыбаюсь.
Без нервов.
Без спешки.
Без “потерпи”.
Спасибо тебе, однажды утром сказала Ольга, обнимая меня. За то, что не промолчал.
Я посмотрел ей в глаза:
Спасибо, что услышала меня.
Теперь наш быт не идеален.
Но это наш дом.
Наши правила.
Наш шум.
Наша жизнь.
И это по-настоящему.
А ты бы смог прожить “немного” в таких условиях? Или ушёл бы уже на первой неделе?
