Поздний подарок
Сон начинался в скрипучем автобусе, где Анна Петровна, сжав в обеих руках искривлённый от времени поручень, ощущала шероховатость пластика, как деревянную кору, что вдруг потекла воском под пальцами. В пакете яблоки глухо прыгали, перекатывались, словно мячики памяти, норовя выскользнуть к коленям. Она стояла у стеклянных дверей, медленно отсчитывая остановки раз, два… Как будто пересчитывала дни до большого события, но не знала, когда оно наступит.
В одном ухе тревожно потрескивали наушники внучка настаивала: “Бабушка, пусть будет, вдруг позвоню”, и словно это был провод к другой, более яркой жизни. Телефон, тяжёлый, как кусок угля, ждал в наружном кармане сумки, прижимая мир к её боку.
Анна Петровна уже представляла, как войдёт в свою странную квартиру с тёмной прихожей, где табурет уютно ждёт новый груз покупок, как сбросит чужую обувь и оставит её, как тихое напоминание, носками к стене. Она снимет пальто оно будто пух, который росло на плечах с осени, шарф скроется на верхней полке, присмотренной ещё с восьмидесятых. Всё вокруг чуть расплывалось, мир мягко стекал по стенам, пока она разбирала продукты: морковь к моркови, курица в глубины белого холодильника, хлеб зарывался в ткань хлебницы. Вода в кастрюле звенела, как серебряная нить, что легко отсекает все заботы.
Телефон зашептал, и она, как вежливый актёр, вытерла руки о полотенце и придвинулась ближе к голосу своего сына.
Да, Саша, сказала она сдержанным шёпотом.
В трубке суета жизни: чужие голоса, выходные, автомобиль гудит вдалеке.
Мам, привет, ты как, нормально? споткнулся сын среди суеты.
Варю суп, как обычно… Придёшь?
Буду часа через два. Слушай, мам, с садиком опять сборы на группу, ну, как в прошлый раз. Ты могла бы… ну, как обычно?..
Она уже скользила пальцами по старой тетрадке расходов, где суммы были как следы дождя на стекле: пенсия, комуналка, таблетки, “внуки”, “вдруг что”.
Сколько?
Три тысячи, если получится…
Ладно, дам, сказала она, как будто снова дарила ему все свои годы скупым движением карандаша.
Благодарю, мам. Ты моя золотая. Я вечером буду. И суп твой любимый.
Разговор оборвался, а в кастрюле вода уже клокотала, приглашая курицу войти в свой мягкий сон. Она вписала “садик” в новую строчку: буквы и цифры поползли, будто кто-то снизу подталкивал их в длинный тоннель тетрадной ночи.
Суммы уменьшались, как тающие во рту конфеты, но не исчезали вовсе. “Ладно, выживем”, подумала она.
На холодильнике магнит: “Дом культуры. Абонементы. Классика, джаз, спектакли. Пенсионерам скидки”. Реклама чужого праздника стояла как приглашение в другой мир, через реку, мимо века, к забытым лицам.
Этот магнит был подарком от соседки Тамары с пирогом круглый, липкий день рождения, когда и память, и талант ещё были свежими. Она часто рассматривала этот кусочек бытия, будто жевала старое письмо.
Когда-то билеты стоили копейки, и за очередью стояла целая зима: длинные волосы, единственное платье, остроносые туфли. Сейчас всё зыбко, зал заполнен тенями. Сцена как луна: бликует, манит, мерцает где-то вдали от детских утренников, где хлопушки и хороводы шумели как метель.
Сняла магнит, перевернула. На обратной стороне сайт, телефон. Интернет тянулся в другой мир, но номер звенел в памяти, будто давно забытая мелодия.
Глупости, отмахнулась она от мысли. Лучше внучке на куртку опять выросла, теперь все вещи чужие.
На кухне за окном проза жизни, а мысли плывут: то к деньгам в старом конверте, то к рекламам, обещающим культурные чудеса. Перебирает купюры “на чёрный день”: их запах наполняет комнату чувством надвигающейся грозы.
Вечером Саша пришёл, чмокнул в щеку, куртку бросил на спинку стула, достал контейнеры с борщом.
Ты, как всегда, мам, улыбнулся он, ты бы записывала, сколько осталось, а то вдруг не хватит.
Записываю. Всё по порядку.
Экономист наш, подмигнул.
Опять нужды, опять просьбы посидеть с внуками в субботу, пока они с Танькой за покупками. А она думает: какие у меня ещё дела, кроме этого?
Когда всё стихло, в хрущёвке стало пусто и гулко. Только холодильник мерцал отражением кисловатого магнитика.
“Тебе самой хоть чего-нибудь надо?” прозвенел в голове голос сына.
Наутро сон словно бы не закончился. Анна Петровна лежала на кровати, где потолок плавно перетекал в облака, покачивалась между полкой с книгами и ватными цветами на подоконнике. Потом привычно сделала зарядку, насыпала в чашку ахматовский чай, а магнит снова оказался в руках.
“Дом культуры. Абонементы…”
Собрала волю в кулак, набрала номер в трубке женский голос: “Дом культуры, касса, слушаю”.
А… насчёт абонементов…
Женщина терпеливо рассказывала про циклы: симфония, камера, романсы, детские программы для внуков и взрослых. Но сумма звучала как цена нового года, полновесная, настойчивая. Разделить бы на месяца и вроде не так страшно.
В тетрадке появились две строчки: “Абонемент”, “Четыре концерта”.
Можно было бы меньше сладкого, самой подстричься, отложить что-то для себя. Но в голове вертелись детские мечты внуков и взрослые нужды сына с невесткой: ипотека, сборы, поток просьб.
Слово “абонемент” звенело в темноте, как зимнее олово.
Позвонила Тамара принесла огурцы из-под земли, вязание, вечерний разговор.
Куда ты сама хочешь-то? спросила она, Концерт, абонемент… да трать на себя, ты же не вечная.
Деньги нужны детям, тихо возразила Анна Петровна.
Детям всю жизнь. Себе хоть раз.
Эти слова задели, как заноза в сердце. Страшно, конечно вдруг лестницы, вдруг сердце, вдруг всё останется только в этих котах на лестничной клетке.
Не раз, упрямо заметила она, раньше ходила.
А теперь когда? кивнула Тамара. Сейчас лифт, чай попьёшь в фойе и домой.
После разговора она разжала кулак и набрала номер снова.
Мне абонемент на “вечера романса”, пожалуйста.
Адрес и часы записала на листке, аккуратно прикрепила магнитом, как важный амулет. Сердце билось где-то около висков, будто пыталось выбраться наружу.
Вечером звонок от невестки, заботы, благодарности, обещания “привезти чай или полотенца”. “Мне ничего не надо”, сказала она, и слова повисли в воздухе, как вата.
Ночью был зал, где кресла вырастали огромными, а она с программкой не решалась пошевелиться, чтобы не спугнуть музыку. Всё казалось важным, но будто нереальным, как если бы сама мечта была стёрта из привычных маршрутов.
На следующее утро, продувая квартиру новым смыслам любимого порядочного пальто, тёплого шарфа и ламповых туфель, сложила в сумку паспорт, очки, таблетки, бутылочку воды и тихо, медленно вышла. До остановки была дорога, по которой шаги перекатывались резиновыми шариками правильно, считать их было важно, как дыхание.
В автобусе тесно, но молодой парень уступает место ей, блуждающей во сне, где все люди растворены в движении. Дворец культуры был гигантским, со стенами, как ряды книг. Билеты раздавали, словно надевая шляпы прошлого на головы новых гостей.
Кассирша просила паспорт “для пенсионеров скидка, хорошие места остались”. Всё было, как в театре сновидений: квадраты, схемы, бормотание за плечами, деньги чужого достоинства, которые исчезали из рук, оставляя чувство лёгкой потери.
Абонемент оказался как открытка на Рождество: гладкая, радужная, обещающая четыре вечера вне времени. Вышла, села на лавку, ела воду, рядом курили подростки, музыка которых была только их.
“Купила”, думала она, “Теперь уже как мост выстроился назад от невозможности”.
Две недели текли в привычном солнцекруге: внуки болели, компоты варились, контейнеры исчезали, как лунные зайцы. Анна Петровна всё не решалась сказать сыну про абонемент слова прятались за новостями и бытовыми заботами.
В день концерта запаслась всем заранее, позвонила:
Я сегодня буду не дома. Если что звоните.
А ты куда? удивился он.
На концерт, в Дом культуры, немного громче обычного.
Пауза длилась, как стекание дождя.
Мам, ну зачем тебе это? Деньги сейчас не лишние…
Мои деньги, с неожиданной твёрдостью провозгласила она.
Сын вздохнул. “Хорошо, твои не спорю. Только позвони, как придёшь”.
В этот вечер она оделась платье тёмно-синее, туфли на невысоком каблуке, волосы причесала дольше обычного. На остановке светились фонари, автобус встряхивал её так, будто мир собирался встряхнуть всю зрелую грусть.
В фойе гардероб, взволнованные люди, указатели залов, женщины с приятными голосами и строгими глазами.
Ваш ряд шестой, место девятое.
Садится, сжимает программку в руках. Сердце кусочек черного шоколада, бьётся где-то между рёбрами.
Первый романс разливается между креслами, голос певицы плывёт, как река через комнаты сквозь годы. Слова не так важны, как ощущение причастности к святой тайне: что-то терять, что-то отпускать, вспоминать и не хотелось бы забывать.
На антрактах ноги ноют, спина стонет, но в фойе под лампами чай в пластиковых стаканчиках и конфеты. Женщина в костюме кивает:
Хороший концерт? спрашивает, как если бы они были знакомы сто лет.
Да. Очень давно не была, говорит Анна Петровна и кусает крошечную шоколадку, как запрещённое сладкое слово.
Вторая часть и вовсе день, который лучше любого праздника. Она хлопает и сама себе удивляется.
Возвращение как возвращение из другого мира: воздух холоден, но мягок. Перемещается по улицам, как по реке, где всё вокруг пропитано старой музыкой.
Сын спрашивает:
Ну как, мам? Не устала?
Хорошо было, отвечает она, и впервые не чувствует себя виноватой.
После, когда снова нужно помочь семье, деньги на сборы выдаёт не все, а только половину.
На что оставляешь?
На себя, отвечает спокойно.
Сын машет рукой:
Делай, как знаешь, мам.
Она достаёт из шкафа альбом на снимке молодая девушка, лицо её чужое, платье светлое, тень филармонии позади, а в руках программка того самого далёкого концерта.
На холодильнике теперь два листка: даты концертов обведены грубым кружком память, как круг света на столе.
Обычные хлопоты продолжаются, но теперь между вкусом компотов и просьбами соседей находит место странное, свободное, в котором можно идти самой туда, куда давно хотелось, не спрашивая благословения ни у кого.
В какой-то вечер, листая местную газету, находит объявление: “Английский для пожилых бесплатно, по записи”. Отрывает уголок, складывает рядом с абонементом: “Cначала дослушаю романсы, а потом посмотрим…”
Жизнь не изменилась. Просто теперь она знает: у неё есть собственное время, и оно, как сладкая старинная мелодия, никому не должно быть оправдано.
Вечером, когда город становится синим от оконных фонарей, она стоит у окна, слушает уличные звуки, чувствуя, как сердце медленно вырастает выше своей однокомнатной клетки. Жизнь не перестала быть заботой но теперь в ней есть несколько странных вечеров, свои кружки на календаре и право идти, как во сне, туда, где хочется.
