Красный бант
Нина стояла у плиты и наблюдала, как пар медленно поднимается над кипящей гречкой. Не той гречкой, что крупная, а той, что в пакетиках по двадцать пять гривен за штуку мелкой, с характерной горечью. Она аккуратно перемешала ложкой, прикрыла кастрюлю крышкой и прислонилась спиной к старому холодильнику “Днепр”, который загудел привычно и одобрительно, будто соглашаясь с её усталостью.
За окном растянулась улица Соборности типичная для Запорожья: пятиэтажные хрущёвки, тополя, которые каждую весну забиваются пухом форточки, цветочный киоск у перекрёстка. Нина живёт здесь вот уже двенадцать лет улица стала частью её самой, как давняя мозоль на пятке, как привычка считать ступеньки, зная, где поскрипывает.
Борис вошёл на кухню бесшумно, как всегда умел. Ростом он был высок, широк в плечах, сегодня на нём рубашка светло-серого оттенка Нина впервые видит её, замечает это уже потом. Но сначала улавливает запах легкий, цветочный, с подслащённой нотой. Явно не её духи, не мужской одеколон, не салонный аромат его машины.
Ну что, моя казачка? Борис заглядывает в кастрюлю, кривит губы с одобрительным юмором. Опять на воде и хлебе?
Гречка, вздыхает Нина. С луком.
О, с луком праздничное блюдо, он приобнимает её за плечи. Потерпи. Еще немного, и всё окупится. “Солнечный” никуда не денется, увидишь.
Нина кивает. Так, что это видно, как согласие хотя внутри одна усталость. Голова вновь кружится, уже третий день, ненавязчиво как будто комнату чуть наклонило. Она понимает из-за еды. Понимает, но молчит.
Тебя сегодня кормили? спрашивает она через силу.
На работе бизнес-ланч, хватит, отмахивается он.
Борис наливает себе воды, пьет стоя, уходит к себе. Нина смотрит на его кружку. Потом выключает газ, раскладывает гречку по глубоким тарелкам.
Три года они ужимают каждый рубль. Нина привыкла: творог заменила на дешевый кефир, куртку пятого сезона сама подшила, парикмахерскую не посещала с позапрошлого ноября. Волосы стрижет по чуть-чуть сама у кривого зеркала в ванной иногда ничего, иногда лучше не смотреть.
Три года назад Борис показал фото: домик в пригороде посёлок “Солнечный”, минут сорок на электричке. Дом кирпичный, мансарда, яблони в саду, старый колодец уже давно больше декор, чем польза, зеленые ставни, деревянное крыльцо, скамейка под лиловой сиренью.
Вот, смотри, он предлагает ноутбук с картинками. Дом, сад, воздух… Если три года реально экономить я прикинул если будем откладывать вот столько, ну если ты свои расходы ещё уменьшишь…
А сколько всего стоит?
Он называет сумму. Она молчит.
Много…
Зато свой дом. Сад, яблони. Дешево не бывает.
Она соглашается. Не сразу но соглашается. Они открывают общий вклад. Каждый месяц Нина отправляет туда половину своей пенсии плюс немного с подработок работает бухгалтером на полставки, выходит скромно. Борис обещает добавлять больше в три раза с зарплаты.
И Нина верит.
Она вообще умела верить. Для неё это был способ выживать не потому что глупа, а потому что иначе слишком сложно. Когда веришь легче.
Первая зима прошла почти весело. Она радовалась новому супу из доступных продуктов, читала кулинарные форумы, искала скидки было похоже на игру: сварганить из ничего. Радость от удачной покупки со скидкой казалась почти праздником.
Вторая зима началась с тревог ноги тяжелые, голова тянет ко сну, иногда едет в автобусе и не понимает куда. К врачу не шла: денег нет, а в очередях сил стоять не находилось.
Нужно бы сдать анализы, обмолвилась она Борису.
В частной?
Хоть там без очереди.
Нина! Сейчас каждый тысяча на счету. Может, в районную сходишь?
Она сходила. Стаяла, сдала анализы низкий гемоглобин, но не критично. Врач велит есть больше мяса, железо, витамины. В аптеке купила самые простые витамины красное мясо не по их бюджету.
На третий год перестала становиться на весы. Зеркало отражает и так: лицо заострилось, под глазами жёлтизна, волосы потускнели. Она приобрела пальто с “гуманитарки” темно-синее, почти новое.
Хорошее пальто, – говорит продавщица с огненными волосами. Долго прослужит.
Знаю, улыбается Нина.
Мы все тут знаем, вздыхает продавщица.
Борис подбадривает её, часто называет “спартанкой”, хвалит за стойкость.
Ты молодец, говорит Борис, когда видит её за скудным ужином. Уважаю!
Нина улыбается не от радости, а как по инструкции для лица.
Иногда звонит дочери та с семьёй живет в Харькове, говорит редко, занята делами.
Как ты, мам?
Хорошо, копим на дом.
Всё ещё копите?
Уже скоро.
Болтают о погоде и детях. После она вешает трубку идёт на кухню.
В ту осень, третью, нос начал различать ароматы сильнее. Голод обостряет чувства, и однажды, перемешивая гречку, она ясно ощущает на рубашке Бориса чужие духи цветочные, сладкие.
В ноябре запах повторяется. Борис приходит позже весел и розовощек, говорит “совещание затянулось”. Помогая снять куртку, Нина улавливает духи не её, не дешёвые, не знакомые.
Устал? спрашивает она.
Заседали до изнеможения! зевает он, идёт в душ.
Она висит куртку, идёт готовить ужин.
Она умеет не думать о том, чего боится. Лучше направить мысли в другое русло, не потому что слаба, а чтобы не взваливать на себя, если придётся решать.
Борис показывает выписки по общему счёту. Суммы понемногу растут. Он уверяет: весной первый шаг, переговоры с хозяевами “Солнечного”. “Есть нюансы”, говорит Борис.
Всё чаще задерживается. Объясняет корпоративы, конец года. Нина всё понимает всегда была понимающей.
Но как-то, в декабре, он возвращается после полуночи лицо уставшее, но радостное, как после удачного вечера. Не пьян свеж и бодр.
Ты как? спрашивает она.
Работа такая, отвечает он. Скоро в “Солнечном” будет тишина и никакой работы.
Он целует её в висок. Засыпают.
В январе находит чек в новом пиджаке. “Ресторан Панорама”, 28 декабря, с немалой суммой месячный продуктовый бюджет. В тот день он был якобы на встрече однокурсников. Вернулся в десять, пах не вином, а духами.
Нина делает вид, что не строит догадок. Может, деловые ужины, может случайность.
В “Панораме” дорого? спрашивает она вечером.
Не знаю. Ни разу не был, не мигая, отвечает Борис.
Холодно в феврале. Голова у Нины кружится сильней. Опять к врачу. Опять совет питайтесь лучше, лучше витамины. Но нет возможности.
У Бориса появляются новые вещи ремень, обувь. “Скидка”, объясняет. “Старые развалились”.
В марте Нина случайно видит на экране его телефона уведомление: “Ваш Крузер готов к получению. Красный бантик, как просили”. Она давно знает, что в автосалоне подарочные машины украшают такими лентами.
Ночью долго лежит в темноте и думает о гречке, витаминах “по акции”, об экономии на всём. Утром звонит узнать остаток на общем счёте сумма меньше, чем положено. Вдвое. Два года экономии. Два.
Несколько дней наблюдает за Борисом сначала нехотя, потом с целью. В четверг идёт по его следу. Его машина стоит у торгового центра “Украина”. Внутри, у ювелирного, он с женщиной: светлая, ухоженная, элегантная. Они смеются, Борис платит картой.
Нина видит всё со стороны. Внутри не больно, не пусто, а плотно и тихо. Как земля под мартовским снегом.
Возвращается домой. Борис по-прежнему говорит о “Солнечном”, о рассрочке, о ближайшем будущем.
Звонит дочери вечером.
Мам, а тебе это надо?
Да… там яблони и сирень.
И ловит себя на мысли: а были ли они вообще, эти яблони и сирень?
Через три дня Нина звонит в “АвтоГрад”.
Недавно ваш внедорожник забрали с красным бантом, улыбается девушка-менеджер. Мужчина подарил любимой.
Подарил, повторяет Нина.
Ночью садится за выписку по счету: её переводы точные, Бориса реже и меньше обещанного. Снятия большие, непонятные. Достаёт тетрадь с подсчётами, сопоставляет суммы всё становится ясно.
Три года она жила на крупу и секонд-хенд, чтобы Борис покупал бриллиант для другой и машины с красными бантами.
Вечером пишет короткую записку: “Спасибо за чек и красный бант. Надеюсь, тебе понравилось”. Оставляет её на кухне возле пятна от кофе.
Собирает вещи только свои: документы, немного денег с отдельной книжки, не с общего счёта. Пальто выбирает то, что висело ещё до экономии тёмно-бордовое, нарядное.
Закрывает дверь своей жизни в квартире на улице Соборности. Ключ подкладывает под коврик.
Проходит мимо магазина “Галерея вкуса”. На этот раз заходит внутрь. Берёт корзину.
Устрицы, пожалуйста. Кусок тунца. Сыр с голубой плесенью. Хлеб хороший. И кофе эфиопский, молотый, средней обжарки.
На кассе платит карточкой, не дрогнув. Поднимается в номер небольшой гостиницы. Достаёт продукты, режет хлеб, открывает устрицы маленьким ножом и ест, не торопясь, в первый раз за много лет ест для себя.
Пьёт кофе настоящий, пахнущий ягодой и шоколадом. За окном мерцают фонари. Слушает, как город гудит своей жизнью.
Сидит в тишине и думает о себе: не о том, кого терпела, а о том, кто любит сыр с плесенью и кофе; кто слушает себя, кто теперь наконец здесь.
Утром она просыпается в чужом номере. Лицо строгое, но что-то в нём изменилось.
Завтракает яичница, хлеб, кофе. Пишет подруге Валентине: “Можно приехать? Есть разговор”.
Приходи, я жду с чайником, тут же отвечает та.
Надев жакет, Нина выходит на улицу.
Улица ещё пахнет мартом не весна, но уже и не зима. Она идёт к остановке, улыбается немного сама себе. Едет в автобусе, смотрит в окно впервые за много времени и думает: город живёт, всё движется, всё можно успеть наверстать.
Впереди разговор, неопределённость, новая жизнь без иллюзий о счастье на блюдечке, но с надеждой на то, что ещё будет море, сыр, кофе, теплота и возможно когда-нибудь дом с яблонями и сиренью. Настоящий. Свой. По-настоящему свой.
Пока что просто март за окном, автобус и город, которого долго не замечала.
И это, думает Нина, уже немало.
