Анна Петровна сидела на старой скамейке у скрипучей карусели в запущенном дворе московской больницы и размазывала слёзы по щекам. День сегодня странный ей будто бы исполнилось 70 лет, а время вяло тянулось вокруг, как тёплый кисель, и никто из родных не пришёл, не сказал ни слова. Тихий голос Евгении Сергеевны соседки по палате эхом отдался в голове: с днём рождения, Анна Петровна! В ладони подарочный кулёчек с самодельной прихваткой, будто из другой реальности. Санитарка Маша протянула полосатое яблоко угостила и пропала, растворилась в тени между тополями.
Пансионат был новый, стены белые, но пахло здесь безразличием, смешанным с чем-то медицинским и сладким. Здесь была как бы остановка времени стариков доставляли дети, чтобы те не мешались больше под ногами, и исчезали так поспешно, будто боялись запачкаться печалью.
Анну Петровну сын привёз «отдохнуть, подкрепиться здоровьем», но она ясно слышала за его улыбкой отчётливый лязг: ты лишняя, мама. Квартира-то её была, а теперь записана на сына когда-то он просил подписать бумаги, уверяя, что всё останется, как прежде. Только в тот миг, когда ручка коснулась бумаги, время будто бы проползло змёй сквозь сердце и всё вокруг перекосилось. Сразу все к ней переехали: сын с женой, четверо шумных детей и кот Барсик, который регулярно гадил в тапочки.
Сноха злая, с голосом, скрежещущим, как пустая кастрюля: “рис переварила, в ванной грязь, чайник на плите забыла”. Сын сперва тихо возражал, а потом и сам стал ругаться, всё тише обращаясь с матерью, постоянно что-то шепчущиеся на кухне. Когда она появлялась тут же молчали, смотрели в стол.
Однажды утром, когда небо нависло особенно низко, сын вдруг заговорил: “Мам, тебе бы подлечиться, отдохнуть немного”. Она посмотрела сквозь него, как сквозь мутное стекло: В пансионат меня отправляешь, сынок?
Он покраснел, замялся, выдохнул: Да перестань, мама, просто санаторий, подлечишься, отдохнёшь, а потом обратно домой!
Посадил в такси с чужим шофёром, вырвал ручку у регистратора, быстро подписал бумаги. “Скоро вернусь, обязательно”, сказал на прощание. Вернулся один раз два яблока, два апельсина на подносе, вопросы скороговоркой и взгляд за окно, будто ждал там автобус до другой жизни.
И вот второй год сидит Анна Петровна в пансионате, наблюдает, как каждый раз по весне дворовой клён из-за окна пускает новые побеги. Через месяц сына не было она позвонила в родную квартиру, а в трубке шуршали чужие голоса: “Здесь теперь никто такой не живёт, тут продали всё…” Сын исчез, квартира уплыла куда-то, как туманный поезд в глубокий полдень, а Анна Петровна знала: назад дороги нет.
Слёзы какое-то время ещё тёкли по подушке, потом высохли а что плакать: теперь судьба её как чужой портфель в чужой гардеробной, ждёт своего номера. Больше всего она горевала не за квартирой за дочерью. Ради сына когда-то обидела, и всё назад повернуть невозможно.
Анна родом из далёкой сибирской деревни там когда-то вышла замуж за Петра, ровесника, крепкого, весёлого парня с веснушками и голосом, похожим на гудок парохода. Хозяйство держали, корову Машку, дом старый на два конца. Год за годом утекал мимо бедно, но по-свойски, свои огурцы и картошка, свой смех.
Потом город поманил: сосед приезжал, рассказывал, что в столице сразу дают квартиру, зарплату золотой дождь. Пётр загорелся да поехали, Аннушка! Продали корову, баню и сундук с бельём, перебрались на юго-запад Москвы, где воздух пах бензином и пыльцой тополей.
Город не обманул квартира досталась сразу, купили “Жигули” бежевого цвета. Но счастье оказалось липким Пётр попал в аварию, запутался в железных кишках старого моста и на вторые сутки умер в городской больнице.
Анна осталась с двумя детьми. Подходила к вечеру, одевала старую кофту и мыла лестничные пролёты у соседей, чтобы платили рублями и копейками, чтобы дочери и сыну были новые ботинки на осень. Надеялась дети вырастут, поддержат. Только вышло всё странно, по-сюжетам чужих снов.
Сын однажды втиснулся в неприятную историю, и Анне пришлось занимать у всех соседок деньги, чтобы его не посадили. Два года расплачивалась по долгам. Дочь, Варя, повзрослела, вышла замуж за тихого мужика, родила девочку. Год радости, а потом постоянные болезни у сына Вари. Матери пришлось уйти с работы, мотаться по больницам, по узким коридорам со старым кафелем. Болезнь долго не могли обнаружить, пока кто-то не подсказал нужного профессора: диагноз страшный, но излечимый очередь огромная, ждать надо.
Пока дочь жила по больничным палатам, муж ушёл от усталости, оставил квартиру. Как-то раз, в очереди к врачу, Варя познакомилась с мужчиной тоже вдовец, у которого дочка болела тем же. Сошлись, стали жить сообща. Через пять лет у нового мужа стало плохо с сердцем, требовались деньги на сложную операцию.
Анна копила их сыну “на первый взнос за кооператив”, мечтала помочь. Когда Варя попросила, рука дрогнула не смогла, подумала: кровь сыновья важнее. Дочь, сдержанно попрощавшись, тихо сказала: “Не зови меня больше дочерью. Не приходи ко мне, если плохо будет”. Оборвались нити.
Двадцать лет прошло, как нет между ними ни слова, ни письма. Мужа Варя вылечила, вместе с детьми уехала на юг, ближе к морю. Если бы время можно было скрутить обратно всё сделала бы иначе. Но время идёт только вперёд, выбрасывает следы, как московские реки мусор весной.
Анна поднялась с лавки как во сне, босиком в тапках. И вдруг голос как из подземного метро:
Мама!
Сердце заколотилось, на секунду всё вокруг покачнулось, рассыпалось на полоски. Она повернулась перед ней стояла Варя, живая, по-настоящему. Ноги подвели, тело обмякло, но Варя подхватила её, обхватила за плечи.
Нашла тебя! Брат не хотел адрес давать, я сказала подам в суд за квартиру, сразу номер выдал.
Они вошли в здание пансионата, мерно позванивая ключами, сели на узком потрёпанном диване у окна.
Прости, мама, что столько не приходила… Я всё откладывала, стыдилась а тут ты мне приснилась: идёшь по сосновому лесу, плачешь. Я проснулась душа будто камнем придавлена. Муж сказал езжай, помирись с матерью. Приехала чужие люди. Нашла брата вышла на тебя… Собирайся, поедем домой. Дом у моря, большой, просторный. Муж сказал: пусть мама у нас живёт, если плохо ей.
Анна уткнулась в плечо дочери, слёзы текли теперь живые, радостные, светлые. Еще долго во сне мерцало: “Чти отца и мать твою, да продлятся дни твои на земле, которую Господь Бог твой отмерил тебе…”
