Запись от 13 марта 2023 года
Когда-то мне казалось, что в нашей семье всё просто, всё по-честному. Но чем старше становился, тем больше понимал: честность понятие относительное.
Всю жизнь бабушка Анна Михайловна выделяла меня, внука. Мол, мужское дело быть опорой семьи. Помню, как только мы с сестрой Марией приезжали к ней на дачу под Тверью, она сразу начинала сюсюкать именно со мной:
Димочка, иди кушать! Ты у нас главный, тебе мозгам орехи полезны. Вот, держи, сам колола.
А Марии говорила:
А ты, Машенька, и так пухленькая, зачем тебе сладкое? Ты лучше ступай, уберись уж на полке, девочка в доме хозяйка, трудиться надо уметь.
Поначалу Маша только опускала глаза. Тогда ей лет семь было. А мне десять. Неловко было смотреть, как ей обидно, но ведь всегда делился с ней и орехами, и конфетами «Мишка». Только при бабушке не показывал, чтобы не ругалась.
Мы с Машкой много сидели на чердаке, делили тайком угощения и мечтали о том, что когда-нибудь всё это чудачество закончится.
Но с годами ничего особо не менялось. Бабушка старела, ворчала на всех особенно на Марию. Дожила так до девяносто третьего своего года.
И вот сейчас лежит она в палате областной больницы, врачи намекают дни сочтены.
Сидел я в тот вечер на кухне, сжимая в руках ключи от «Лады», носился мыслями по прошлому. Сестра на кухне нарезала яблоко своей дочке Тане, даже головы не подняла, когда я спросил:
Маш, ну ты хоть чаю заваришь?
Конечно, Дим, вздохнула она, не отрываясь от доски. Садись, сейчас заварю.
Какой чай, Маш? Ты понимаешь, что бабушка не хуже? Всех зовёт, тебя особенно! Говорит: «Машенька, где Маша?» Почему ты не хочешь попрощаться?
Для тебя она всегда была самой родной, спокойно сказала сестра. Для неё ты наследник, надежда, продолжатель рода.
Я для неё пустое место. Нет у меня злобы, просто ничего и нет. Попрощаться? А о чём говорить? О чём просить прощения?
В этот момент меня что-то сдавило внутри. Хотелось возмутиться: «Да брось ты, детские обиды!» Но она была неумолима.
Просто иди сам, Дим. Она для тебя всё вот и будь с ней до конца. Это честнее.
Я молча вышел, хлопнув входной дверью. Долго стоял на улице, глядя на пустой спящий двор спального района Калуги, вспоминая, как когда-то всё начиналось.
В нашем доме всегда царило равенство, по крайней мере родители старались этого добиться. Отец работал инженером на заводе, а мама преподавала математику. Мы с Машей оба ходили в музыкальную школу, оба ездили с родителями в Питер и на Байкал.
Но у Анны Михайловны всё было иначе. Она всю жизнь жила по старинке. Мужчина хозяин, женщина берегиня очага, быть образованной ей ни к чему.
В пятнадцать лет мне переписала однокомнатную квартиру в Твери.
Пусть у мужчины будет жильё свое. Чтобы мог невесту по-человечески привести, а не ровнялся бы по чужим углам, сказала она серьёзно за семейным столом.
Маша тогда ничего не сказала. Вечером слышал, как мама ей шепчет через закрытую дверь: «Не волнуйся, доченька, мы с отцом тебе поможем на жильё, не останешься».
Но Маша не взяла и деньги, и помощь отклонила. Жила тогда в общежитии при университете, крутилась вся как белка, но не роптала, только улыбалась.
Я в ту квартиру заехал через год, когда женился на Ирине, хотя сам считал, что не очень справедливо всё вышло. Пытался делиться с сестрой звал в гости, приносил пироги, деньги отложенные и на «Магнит», и на ремонты, да только Маша никогда ничего не брала.
В которых-то моментах мне казалось, что всё можно перекрыть заботой или вниманием, но бабушка оставалась глуха ко всем попыткам сблизить их.
Семья у каждого из нас сложилась своя. Маша вышла замуж за Алексея, родила Таню, с жильём, конечно, пришлось непросто. Тогда уже наша мама предложила размен родительской квартиры. Я сразу сказал: «Я своё получил, моё Маше нужнее». Даже не возникало споров.
В итоге всем досталось по-честному. Мама осталась помогать внукам, мы с женой заходили в гости почти по выходным. А бабушка жила одна. Я приезжал, чинил, продукты привозил, слушал жалобы. В каждом разговоре начиналось про Машу:
Она хоть раз позвонила? Я вот, помру ей и всё равно!
Ба, не тронь Марию, ты сама ей слова доброго не сказала, переубеждал я, хотя знал: бесполезно.
Потом у бабушки случился инсульт. В больнице лежала плохо, я навещал её почти каждый день, врачи говорили вопрос времени. Вот тогда и позвал Марию попрощаться, объяснял, что бабушка ждёт, что последний шанс.
Сестра только повторяла, что не может притворяться, делать вид, что ей больно, если ничего к ней не чувствует. Наверное, в тот момент столько всего поднялось из прошлого и её равнодушие, и наши с Машей разговоры на чердаке, и та несправедливость, к которой мы привыкли, как к дождю за окном.
На похороны Маша всё же пришла. Я видел ей тяжело, а слёз у неё не было. Стояла сбоку, смотрела в промозглое питерское небо над кладбищем.
Я подошёл, обнял.
Как ты?
Нормально, Дим. Всё хорошо.
Вскоре, когда разбирал бабушкины вещи, нашёл в её старом серванте маленькую коробочку. Открываю а там наши детские фотографии. Мои и Машины, но её вырезанные, отдельно сложенные. Видимо, не могла вычеркнуть совсем, а вот показать не умела.
Может, она просто не могла по-другому, сказал я Маше. Эти старики всё по-своему жили. Может, любила, как умела.
Не знаю, вздохнула сестра. Всё равно теперь уже минувшее, ничего не изменить.
Я подумал: продам ту квартиру в Твери, куплю сыновьям по маленькой квартире, а остальное отправлю в фонд помощи детям.
Пусть хоть «бабушкины» деньги послужат кому-то добру, сказал я Маше. Это будет хорошая память. Лучше, чем обида.
Согласна, улыбнулась она.
Вечером сидел на кухне и вдруг осознал: каждый человек любит так, как может. Но если хочешь быть человеком, главное не делить любовь на «достойных» и «недостойных», а просто делиться. Тогда и душа будет светлой, и жить станет легче.
