Бабулю собирали всей семьёй, будто она была забытым узелком в шкафу. В этом странном, зыбком сне, слова звучали как дождь внутри квартиры: никто не скрывал нелюбви, говорили прямо, что бабушка всем надоела. Весна вдруг прогремела в окна, и как будто по волшебному велению, решили отправить её в деревню под Харьковом до осени, чтобы с глаз долой.
Внуки обходили её стороной, невестка как будто ледяная к ней относилась не терпела старую бабулю. А сын исчезал в бесконечных командировках и когда появлялся, был холоден, словно чужой. Для семьи она стала тёмной тенью, но сама бабушка всё понимала: терпела из последних сил, ждала весны как спасения, как чего-то светлого, настоящего.
В этом сне весна пришла, когда ещё снег лежал во дворе, и бабушка каждый день сидела возле подъезда, греясь под солнцем и глядя на небо, будто ищет выход. Она выглядела как облезлый воробей худой, сдряблый, в застиранном пальто и стоптанных старых сапогах, поверх которых будто по ошибке натянули резиновые калоши.
Свои не любили её, но соседи будто из другого мира: вежливые, помогали, интересовались здоровьем, даже мальчишки носили её сумки иногда ей казалось, они волшебные, летучие. Соседка из третьего подъезда помогала подняться на пятый этаж, где квартира пахла старым укропом и книгами.
Несмотря на возраст, бабушка всегда хлопотала по дому. Варила щи, стирала в тазу на балконе, убиралась, будто в этом её смысл. Невестка приходила вечером, бросала обувь, фыркая: «Вот сидишь дома весь день, так и делай всё!». Внуки не разговаривали с бабушкой, а когда к ним приходили друзья, она не выходила из комнаты вспомнила, как внук однажды прошептал: «Ты нас стыдишь своим видом».
Бабушка не перечила. Вечерами, когда квартира наполнялась глухим шумом весны, она тихо плакала в уголке. В этом сне слёзы будто исчезали куда-то, превращаясь в туман. На вокзал её отправили на такси чтобы не ездить с ней в троллейбусах. В багаже была одна древняя сумка с нитками, и куль с каким-то тряпьём. Опираясь на тросточку казалось, она сделана из стекла бабушка медленно шла по перрону вокзала в Харькове, присела на лавку, а поезд поджидал её как старый знакомый.
В вагоне она смотрела на город, словно окна растворяли границы между снами. Когда состав двинулся, бабушка достала из сумки смятую фотографию на ней сияли улыбающиеся лица сына, внуков, невестки. Эти улыбки видела только здесь, в клочке бумаги, и поцеловала фото, убрала обратно, будто заколдованный оберег.
Выйдя на станции под Полтавой, она шла к родной деревне ее будто подхватили ветры, унесли почти к самому дому. Калитка скрипела, мокрая тропка прилипала к сапогам, но всё здесь изба, забор, крыльцо было частью её, родным, тоскующим. Здесь её ждали: даже пустые стены, даже запутанные травы на дворе. Здесь бабушка была нужна.
Деревня это всё её жизни. Родилась здесь, здесь выросли дети, умер муж, прошли годы словно кинолента без звука. Пережила старшего сына в этом сне он исчез, словно растворился в облаках. Бабуля открыла ставни, затопила печку, села на лавку возле окна, где солнце танцевало по старому половичку, и задумалась. Здесь у неё были дети, здесь ели за столом, спали на печке, смотрели в окна, бегали по скрипучему полу. В ушах зазвенели тонкие детские голоски будто их принес ветер.
Когда-то она была мамой, самой нужной, самой любимой. Солнце сейчас светило так же, весна тянулась по воздуху, приносила запах счастья и забот. Бабушка улыбнулась этой странной, приветливой деревенской весне
***
Утром бабушка не проснулась: осталась навсегда на своей земле под Полтавой. На столе лежала куча фотокарточек старых, выцветших, и одна свежая, но смятая, с улыбками тех, кто вчера ещё был рядом во сне.
Пока мы живы многое возможно. Простить, поблагодарить, признаться в любви. Пока сердце бьётся, не откладывай это на завтра, ведь завтра может исчезнуть. Уходя, человек не возвращается, а в душе остаётся тяжёлый камень, который носить трудно. Надо жить по правде с верой и сердцем. Делать добро искренне, ценить чувства родных, помнить о тех, кто подарил тебе жизнь и поставил на ноги.
