Когда она пришла домой, сняла высокие сапоги и поставила чайник, в WhatsApp всплыло сообщение от начальницы: «Сможешь завтра выйти за Веру? У неё температура, а смену прикрыть некому». Руки мокрые после раковины, экран телефона тут же покрылся следами. Она вытерла ладони о полотенце, глянула на календарь. Завтра был единственный вечер, когда она собиралась лечь спать пораньше отчёт с утра, голова раскалывалась.
Она начала печатать: «Не получится, у меня» и остановилась. Внутри знакомо сжало: если откажешь подвела, не такая, не своя. Стерла сообщение и коротко написала: «Да, выйду». Отправила.
Чайник зашумел. Она налила себе чай в любимую фаянсовую чашку, села на старый табурет у окна и открыла заметку в телефоне, озаглавленную просто: «Доброе». Уже стояла дата и новый пункт: «Закрыла смену за Веру». Поставила точку и добавила маленький плюсик, словно так становилось чуть легче.
Эта заметка шла с ней почти год. Завела её в январские морозы, когда после новогодних каникул стало особенно пусто, и захотелось подтверждения, что дни не проходят даром. Тогда написала: «Подвезла Елену Ивановну до поликлиники». Елена Ивановна, соседка с пятого этажа, брела к выходу медленно, с пакетиком анализов, а на маршрутке ей было страшно. Позвонила по домофону и попросила: «Ты же на машине, довези, а то не успею». Она довезла, дождалась в машине, пока женщина сдаст кровь, потом отвезла обратно.
На обратном пути поймала себя на раздражении на работу опаздывала, а в голове крутились жалобы посторонних про очереди и врачей. Стыд за раздражение она глотнула и запила кофе на АЗС. В заметке позже сообщила об этом мягко, будто поступок был без примесей.
В феврале сын уехал в командировку и привёз к ней внука на выходные. «Ты же всё равно дома, не сложно», сказал он без вопросов. Внук веселый, шумный, бесконечно «смотри», «давай», «почитай». Она его любит, но к вечеру руки дрожали от усталости, а в ушах звенело, как после салюта.
Уложила малыша, помыла посуду, сложила игрушки в коробку, которая утром снова тут же опустела. В воскресенье, когда сын приехал, сказала: «Я очень устала». Он улыбнулся, словно она пошутила: «Ну, ты у нас бабушка». И чмокнул её в щёку. В списке появился пункт: «Два дня была с внуком». Рядом поставила сердечко чтобы чувствовать, что всё это не только из долга.
В марте позвонила двоюродная сестра, попросила занять денег до аванса. «На лекарства надо, понимаешь», сказала. Она поняла. Перевела десять тысяч рублей, не спросила, когда вернут. Потом сидела на кухне, считала, как прожить до своей зарплаты, отказавшись от давно желанного пальто старое уже блестело на локтях.
В заметке написала: «Помогла сестре». Не добавила: «Пальто отложила». Это не стоило упоминания, как ей казалось.
В апреле на работе одна из молодых сотрудниц, вся в слезах, закрылась в туалете. Тихо плакала её парень бросил, «я никому не нужна». Она постучала: «Открой, я здесь». Потом они сидели на лестничной клетке с запахом свежей краски, а девушка повторяла одно и то же, пока за окнами не стемнело. Она пропустила врачебную спинную гимнастику, назначенную из-за постоянной боли.
Дома завалилась на диван и почувствовала режущую боль в пояснице. Хотелось злиться на эту девушку, но злилась только на себя: не смогла сказать «мне пора». В заметке написала: «Выслушала Любу, поддержала». Имя написала так было теплее. Но не записала: «Не пошла к врачу».
В июне посадила в машину коллегу а та с сумками в деревню, у неё сломалась лада. Коллега на громкой связи ругалась с мужем, даже не спросила, удобно ли. Она молча смотрела на дорогу. На даче коллега быстро выгрузила сумки: «Спасибо, ты же по пути». Но по пути не было, объезд. Вернулась домой поздно, не зашла к маме та потом была обижена.
В списке записала: «Довезла Ларису на дачу». Слово «по пути» резануло, ещё долго смотрела на экран.
В августе, под утро, позвонила мама: голос тонкий, напуганный: «Плохо, давление, боюсь». Она вскочила, накинула пальто, вызвала такси казалось, что вся Москва сонная, только ей надо спешить. В маминой квартире стоял тонометр и рассыпанные таблетки. Измерила давление, дала лекарства, дождалась, пока мама заснёт.
С утра сразу на работу, домой заехать не было времени. В метро клонило в сон, боялась пропустить станцию. В заметке: «Была у мамы ночью». Сначала восклицательный знак, а потом убрала слишком кричаще.
К осени список стал длинный, как расписание электричек. Чем длиннее тем отчётливее ловила странное чувство: будто не живёшь, а отчитываешься; будто любовь по документу собираешь доказательства в телефон, чтобы если что спросили: «А что ты хорошего сделала?»
Пыталась вспомнить, когда в этом списке было не «для кого-то», а для себя. Всё про чужие нужды и просьбы. Свои желания казались прихотями, за которые стыдно.
В октябре, когда за окнами уже пахло дымом и листьями, произошёл эпизод не громкий, но царапнул. Она зашла к сыну передать документы, которые он просил распечатать. Стояла в прихожей с папкой, а сын искал ключи и говорил по мобильнику. Внук бегал: «Хочу мультик!» Сын, не глядя, бросил: «Мам, заскочи в магазин нам молоко и хлеб, если что и яблок привези, а то совсем некогда».
Она сказала тихо: «Я устала». Сын даже не посмотрел: «Ну ты же можешь. Ты всегда можешь». Вернулся к разговору.
Эти слова не просьба, а утверждение. Она почувствовала вспышку злости и стыда: стыдно хотеть сказать «нет». Хочется не быть всё время удобной.
Молча зашла в «Пятёрочку», купила всё, что просили, и яблоки тоже поставила пакеты сыну на стол. «Спасибо, мам», ровно: как галочка. Она улыбнулась и пошла домой.
Вечером записала: «Купила продукты сыну». Долго смотрела пальцы дрожали не от усталости, а от досады. Вдруг поняла: список стал не поддержкой, а поводком.
В ноябре записалась на приём в поликлинику: спина болела, стоять тяжело. Через «Госуслуги» взяла утреннее время выходного, чтобы не отпрашиваться. В пятницу вечером: звонок от мамы. «Ты завтра приедешь? Мне бы в аптеку, а я одна».
Она ответила: «У меня приём к врачу». Мама на секундочку замолчала, потом с обидой: «Ну ладно. Видимо, я тебе теперь не нужна».
Эта фраза всегда работала. Обычно она сразу начинала оправдываться, обещала всё успеть. Уже открыла рот: «Я после врача приеду» и вдруг остановилась. Это не было упрямством, просто усталостью. Как будто жизнь стала ощутима.
Тихо сказала: «Мам, я приеду после обеда. Мне важно к врачу попасть».
Мама вздохнула, как будто её оставили на остановке в мороз: «Ну ладно», в этом слове всё и обида, и давление.
Всю ночь она плохо спала, снилось, что она с папками бегает по коридорам, а двери захлопываются. Утром сварила себе овсянку, выпила давно забытые таблетки, вышла из дома. В поликлинике сидела в очереди среди разговоров про давление и пенсии и почему-то думала не про диагноз, а о том, что, может быть, впервые за долгое время делает что-то для себя.
После врача всё равно заехала к маме. Купила лекарства, поднялась на третий этаж. Мама встретила молча, потом спросила: «Ну что, сходила?» Она кивнула: «Ходила. Мне нужно было».
Мама посмотрела как-то пристально, будто впервые увидела взрослого человека. Потом отвернулась, пошла на кухню. А когда вечером возвращалась домой, в груди было странное, не радость пространство.
В декабре вдруг поймала себя на мысли, что ждёт субботу не для передышки, а как шанс. С утра сын пишет: «Можешь внука забрать на пару часов, нам по делам». Она прочитала, уже почти на автомате хотела согласиться.
Сидела на краю кровати, в комнате тепло, только батарея потрескивала. Вспомнила, что планировала: сходить в центр, в музей, давно хотела погулять среди картин, чтобы никто не спрашивал, что приготовить на ужин и где лежат носки.
Написала: «Сегодня не смогу. У меня свои планы». Отправила, отложила телефон экраном вниз так легче.
Ответ быстро: «Ну ладно». Потом ещё: «Ты что, обиделась?»
Она перевернула телефон в руке, почувствовала знакомую волну объяснить, оправдаться, сгладить. Но знала: длинные объяснения это торги. А она не хочет торговаться за себя.
Написала: «Нет. Просто для меня это важно». И больше ничего.
Спокойно собралась, как на работу. Проверила, выключила ли утюг, закрыла окна, взяла кошелёк, карту, зарядку. На остановке стояла среди людей с авоськами и вдруг поняла сейчас никого не надо спасать, никуда бежать. Это было необычно, но не страшно.
В музее ходила медленно, разглядывала лица на полотнах, свет в окнах на картинах. Казалось, учится видеть не только чужие просьбы, но и себя. Выпила кофе в буфете, купила открытку с репродукцией, положила в сумку картон шероховатый, приятно держать.
Вернувшись домой, телефон лежал в сумке, она не доставала сразу. Сначала повесила пальто, помыла руки, поставила чай. Только потом села за стол и открыла заметку «Доброе». Прокрутила вниз к сегодняшней дате.
Долго смотрела на пустую строку. Потом нажала «плюс» и написала: «Сходила в музей одна. Не отказалась от своего ради чужого».
Показалось слишком веско. Упростила: «Сходила в музей одна. Позаботилась о себе».
Потом сделала то, что раньше не приходило в голову: в самом начале заметки поставила две колонки слева «Для других», справа «Для себя».
В колонке «Для себя» пока стояла только одна запись. Она смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё выравнивается как позвоночник после хорошей зарядки. Ей больше не нужно было доказывать, что она «правильная». Достаточно помнить, что она есть.
Телефон завибрировал не спешила отвечать. Налила чай, сделала глоток. Потом посмотрела: от мамы коротко «Как ты?»
Она ответила: «Всё нормально. Завтра заеду, хлеб привезу». И добавила, прежде чем отправить: «Сегодня была занята».
Отложила телефон рядом. В комнате тихо и это молчание не давит. Это пространство, которое наконец стало её.
