Виктор Ильич, только что сложив скудный вечерний улов в плетёную корзинку и направляясь по узкой тропинке к своему убогому вагончику, застыл, будто в него ударил молния. Не показалось. Из речной мглы, густой и непроглядной, вновь донёсся тот же звук не крик, а предсмертный стон, такой звериный ужас, что по коже пробежали мурашки. Кричала женщина. Вой ветра в кронах старых сосен пронзал её голос, но отдельные слова всётаки удалось разглядеть. Она не просто звала на помощь, она умоляла, вкладывая в крик всю остаточную силу своей души. Поручённым ей же были панические всплески воды, доносимые до берега.
Не раздумывая ни секунды, Виктор бросил корзинку, и несколько блестящих рыбин выплеснулись на влажный песок. Сбросив тяжёлую простеганную куртку и изношенные рабочие штаны, оставшись лишь в потёртом белье, он бросился в чёрную, леденящую воду. Ветер, будто разъярённый зверь, вздыбал волны, обдавая лицо пеной и брызгами.
Плыть было невыносимо тяжко. Течение, обычно ленивое, сегодня стало коварным и свирепым, хватая ноги холодными струями, словно рукиледяные. На самом фарватере, где вода была особенно мрачной и глубокой, отчаянно барахталась Алёна. Её темные, как водоросли, волосы поднимались на гребень волны, потом безжизненно исчезали в чёрной бездне, поглощая её целиком. Молодой человек, к которому, по всей видимости, она умоляла о помощи, уже достиг противоположного берега. Он не оглядывался, его движения были резки, испуганы. Вытащив надувную лодку, он, озираясь диким звериным взглядом, отступил вдоль кромки леса, спеша скрыться в спасительной чаще.
Алёна уже не кричала, её тело не всплывало. Когда Виктор, из последних сил, добрался до места гибели, на воде лишь медленно расходились зловещие кольца. Его сердце ушло в пятки. Сделав мощный глоток воздуха, он нырнул в ледяную мглу. Рукой нашёл скользкую ткань куртки, обхватил безвольное тело со спины и, второй рукой, словно лопатой, отчаянно греб, устремляясь к своему берегу. Каждый гребок отзывался огненной болью в мышцах, каждый вдох стоном. Но он плыл, цепляясь за жизнь и за ту, что держал в руках.
Вытащив Алёну на берег, он, не чувствуя собственного измученного состояния, принялся за спасение. Поручённые ему руки, привыкшие к тяжёлой работе, действовали быстро и точно повороты, надавливания, искусственное дыхание. Из лёгких хлынула мутная речная вода, и спасённое тело сотрясло глухой, прерывистый кашель. Дыхание, слабое, но ровное, появилось. Теперь её нужно было согреть. Виктор собрал догорающие угли старого кострища, соорудил на прогретом пеплом месте настил из плоских речных камней, сверху укрыл его толстым слоем пушистой еловой лапы. Осторожно уложил Алёну на эту импровизированную лежанку, укрыл своей единственной, пропахшей дымом и потом курткой. Сам собрал разбросанные по берегу вещи, с трудом натянул мокрую одежду на замёрзшее тело и сел у нового костра, протянув к нему дрожащие, побелевшие от холода руки.
Тепло поднималось медленно, будто не желая проникать в окоченевшую плоть. Алёна лежала без движения, лишь лёгкий парок от её дыхания свидетельствовал о живой крови. Холодная вода и шок сделали своё дело, но Виктор знал пройдёт время, и она очнётся. Он знал это, как знает каждый изгиб Днепра.
Подняв голову к небу, затянутому тяжёлыми, низкими тучами, он видел лишь свинцовую пелену; даже луна бы не прорезала её краешком. Было пусто и безутешно.
Он опустил взгляд на языки пламени, и они унесли его в прошлое, в тот далёкий, такой же безжалостносерый вечер, который отнял у него всё.
Он, Алёна и маленький Артём поехали на рыбалку, как делали почти каждое лето. Оставив жену с сынишкой разбирать вещи в палатке, Виктор отплыл от берега на старой, но надёжной лодке.
Пейте чайку, я скоро вернусь с хвостовым уловом, и будем есть самую ароматную уху на свете! подмигнул он Алёне, и его лицо озарила счастливая, беззаботная улыбка.
Только будь осторожен, Витя, погода портится, тревожно сказала жена, глядя на надвигающиеся тучи.
Да я каждый камень эти берега знаю! Не волнуйся! крикнул он уже с воды, и его весла разрезали зеркальную гладь.
Добравшись до своей любимой ямы, он закинул удочки и погрузился в привычное ритуальное ожидание. Вдруг небо почёрнело, будто наступила ночь. Поднявшийся штормовый ветер согнул деревья до земли, и с неба обрушилась стена воды. Лодку крутануло, понесло в сторону, и оглушительный сухой хлопок днищем он зацепил скрытую под водой корягу, торчащую, как кинжал. Воздух с противным шипом стал быстро вытекать, и через мгновение лодка превратилась в бесформенный кусок прорезиненной ткани.
Виктор попытался плыть, но ногу свела резкая, обжигающая судорога от ледяной воды. Борьба с разъярённой стихией была неравной. Течение схватило его, ударило о твёрдое, и сознание поглотила тьма. Очнулся он лишь на третьи сутки, лежа на жёстком топчане в незнакомой, пропахшей дымом избе. Попытка встать вызвала головокружение и тошноту. В дверь, шаркая ногами, вошёл древний старик с морщинистым лицом, будто карта прожитых лет.
Очухался, пробурчал он без эмоций, ставя на табуретку миску с дымящейся похлёбкой. Держи, пей эту траву, она кровь останавливает. И кашу закуси, а то духу твоего не останется.
Где я? прохрипел Виктор. Услышав название далёкой, незнакомой области, он понял, что его унесло за десятки, если не сотни километров от дома.
Лихо тебя, парень, потрепало, продолжил старик после недолгого молчания. Еле живого охотники ко мне приволокли. Думали, не отходишь.
Виктор снова попытался приподняться, но старик лишь отмахнулся сухой рукой:
Лежи, не геройствуй. Крови ты потерял загляденье. Сейчас тебе топать только смерть себе найти. Восстанавливайся. Смиряйся.
А как же семья? Жена, сын Они же не знают, что я жив! в голосе Виктора прозвучала отчаянная нота. Он увидел в воображении Алёну, и сердце сжалось в тугой, болезненный комок.
Какие тут весточки? хмыкнул старик. Это тебе не город с почтой. Тут лес. Только волки воют, медведи рычат. Одна тайга кругом.
Как же вы тут живёте? спросил Виктор искренне.
Как? Травы, грибы, орехи, ягоды. Зимой запасы берегу. Охотники изредка наведываются, гостинцы приносят. Вот и живу. Уже двадцатый годок прошёл, тяжело вздохнул старик и, кряхтя, забрался на свой топчан в углу. Спи. Силы копить надо.
Старик скоро захрапел, а Виктор лежал, глядя на тусклый огонёк лучины на столе. Тень от него плясала по стенам, и в этих танцующих контурах мерещились лица жены и сына. Тоска была такой острой, что он стиснул зубы, чтобы не застонать. За стеной завывала вьюга, гасившая все пути и надежды.
Дни тянулись, похожие друг на друга, как узлы на верёвке. Каждое движение, которое удалось его измождённому телу повернуться, сесть, удержать ложку стало маленькой победой, дарующей крупицу радости.
Он встал на ноги лишь спустя время, как предрекал старик. Когда впервые, опираясь на костыль, вышел за порог, мир оказался незнакомым: всё вокруг утопало в ослепительнобелом, нетронутом снежном покрывале.
Как же мне теперь отсюда выбраться? осторожно спросил он у хозяина, стараясь, чтобы в голосе не звучало отчаяние.
Никак, коротко отрезал старик. Ходить ты ещё не можешь, а до трассы день пути, если не больше. Тропы всё замело. Теперь до весны сиди. Если поправишься провожу.
А охотники? Они могут помочь?
Охотники зимой в других угодьях промышляют. Сюда по весне да осени ходят. Может, ктонибудь и завертит, если удача улыбнётся Но навряд ли. Непролазные тут места, покачал седой головой старик и, кряхтя, подбросил в печь очередное полено.
Виктор Ильич вырвался из пучины воспоминаний, сердце сжалось знакомой, древней болью. Он поправил костёр, подбросив сухие сучья, поднялся и подошёл к девушке. Её дыхание стало глубже и ровнее, но сознание ещё не вернулось. Он поправил на ней куртку и вернулся к огню, позволяя прошлому утащить себя в свой беспощадный водоворот
Старик был молчуном. Когда Виктор окреп настолько, что мог передвигаться по избе, старик стал помогать: чистил снег у порога, колол дрова, топил печь. Еду, ту самую кашу из корешков и трав, он теперь ел без отвращения голод и инстинкт выживания были сильнее. Чай, который старик заваривал из собранных летом трав, напоминал ему Алёну она тоже любила добавлять в чай мяту и душицу. Эти воспоминания были одновременно сладки и горки, словно рана, которую то и дело тревожит движение.
Зима тянулась бесконечно, время застыло в ледяной ловушке. Но когда наступила весна, снег в глухой тайге таял нехотя, уступая землю сантиметр за сантиметром. Ещё два месяца продолжалась борьба зимы и весны, и когда наконец Виктор почувствовал в ногах прежнюю силу, старик слёг.
Не смогу я тебя проводить, как договаривались, пробормотал он, лежа на топчане. Сам с ног валюсь. Поднял тебя, а теперь себя в порядок приводить надо.
Как же вы тут один останетесь? Пойдемте со мной! В городе больница, врачи!
Какие там врачи! старик махнул слабой рукой. Ни один твой врач не починит тебя так, как мы. Мы только травами и приёмами гангрену отвыкли. Ступай. И не беспокойся, я оклемаюсь. Не в первой
Старик, как мог, объяснил дорогу, и Виктор, от всей души поблагодарив его за спасение и кровь, отправился в путь. Путь, казавшийся прямым, через несколько часов превратился в хаотичное блуждание. Он шёл до темноты, но так и не нашёл тропы. Ночь пришлось провести под еловыми лапами. Проснулся он от тихого шороха за спиной. В полумраке увидел несколько пар горящих зелёных точек волков. Не раздумывая, он вскарабкался на ближайшую высокую сосну и пробывал до рассвета, пока стая, почуяв бессмысленность, ушла в глубину тайги. Спускаться вниз он считал верной смертью.
Утром он слез и снова пошёл, уже без надежды. Прошло несколько дней. Встречи с кабаномсекачом, рысью, наблюдающей с ветки, стали обыденностью. Ночи на деревьях суровой необходимостью. Питался тем, что находил: прошлогодними ягодами, кореньями, питьём из лесных ручьев, спал короткими эпизодами, прислушиваясь к каждому шороху. Но сдаваться он не собирался должен был добраться до своей семьи живым.
Две недели он плутал по безжалостной тайге, теряя счёт дням и ночам.
И вот однажды в разрыве деревьев он увидел темный прямоугольник избушку. Подошёл, почти теряя сознание от изнеможения, и счастье, охватившее его, было почти болезненным. Это был охотничий зимовье, но ржавый засов на двери говорил, что здесь давно никто не бывал. Внутри пахло сухой хвоей, пылью и мышами. Под единственным запылённым окном стоял широкий топчан с тонким матрасом, рядом свернутая овчина. На столе ветхий мешок с солью, коробок спичек, полмешка крупы и жестяная кружка.
Выйдя наружу, он собрал хворост, нашёл небольшую полянку и развёл костёр. В консервной банке вскипятил воду из ручья, заварил найденные у избушки сушёные листы смородины и мяты. Сделав первый глоток горячего, ароматного напиткаСмотря на восход, он понял, что путь домой наконец начался.
