Виктор Ильич, лишь успевший собрать свой скудный вечерний улов в плетёную корзину и направлявшийся по узкой тропинке к своему убогому вагончику у берега Днепра, застыл, будто ударила молния. Его не обмануло из густой речной мглы вновь донёсся тот же предсмертный стон, охватывающий душу звериным ужасом. Крик разрывал ветви старых сосен, но отдельные слова всё же проскакивали сквозь воющий ветер: женщина умоляла о помощи, её голос дрожал от отчаянья, а рядом слышались панические крики воды, бросающейся к берегу.
Не раздумывая ни секунды, Виктор бросил корзину, и несколько блестящих серебром рыбешек рассыпались по влажному песку. Сбросив тяжёлую простеганную куртку и изношенные рабочие штаны, он, одетый лишь в потёртое бельё, бросился в холодную, леденящую воду. Ветер, словно разъярённый зверь, поднимал волны, обдавая лицо пеной и брызгами.
Плыть было невыносимо трудно. Течение, обычно спокойное, сегодня было коварным и сильным, хватало за ноги холодными струямируками. На самом фарватере, где вода становилась особенно тёмной, отчаянно барахталась девушка. Её тёмные волосы, словно водоросли, то взмывали на гребень волны, то исчезали в чёрной бездне, поглощая её целиком. Молодой человек, к которому она, судя по всему, возмутительно умоляла о спасении, уже стоял на противоположном берегу. Он не оглядывался, его движения были резки и полны страха. Вытащив надутую лодку, он, будто дикий зверь, бросился к кромке леса, спеша скрыться в её спасительной чаще.
Девушка уже не кричала. На поверхности её не было видно. Когда Виктор, из последних сил, добрался до места гибели, на воде оставались лишь медленные, зловещие круги. Его сердце ушло в пятки. Сделав глубокий глоток воздуха, он нырнул в ледяную мглу. Руками нашёл скользкую ткань куртки, обхватил безвольное тело со спины и, второй рукой, как веслом, отчаянно гребёт ногами, устремляясь к своему берегу. Каждый гребок вызывал огненную боль в мышцах, каждый вдох был похож на стон. Но он плыл, цепляясь за жизнь и за то, что держал в руках.
Вытащив девушку на берег, он, не чувствуя собственного измождения, принялся за дело. Привыкшие к тяжёлой работе руки действовали быстро и уверенно повороты, надавливания, искусственное дыхание. Из лёгких хлынула мутная речная вода, и спасённое тело сотрясло глухой, прерывистый кашель. Дыхание, слабое, но ровное, появилось. Теперь её нужно было согреть. Он собрал догорающие угли старого кострища, на прогретом пеплом месте быстро соорудил настил из плоских речных камней, сверху утеплив его толстой шёрсткой еловой лапы. Бережно уложил девушку на импровизированную лежанку, укрыл своей единственной, пропахшей дымом и потом курткой. Сам собрал разбросанные по берегу вещи, с трудом натянул мокрую одежду на застывшее тело и присел у нового, развязанного костра, протянув к нему дрожащие, побелевшие от холода руки.
Тепло поднималось медленно, будто не желая проникать в окоченевшую плоть. Девушка лежала без движения, лишь лёгкий парок от её дыхания свидетельствовал о жизни. Холодная вода и пережитый шок сделали своё дело, но мужчина знал время пройдёт, и она очнётся. Он знал это, как знал каждый изгиб этой реки.
Он поднял голову к небу, покрытому тяжёлыми, низкими тучами. Сквозь свинцовую пелену не пробивались ни звёзды, ни даже крошка луны. Было пусто и безутешно.
Опустив взгляд на языки пламени, он улёкся в воспоминания о далёком, таком же безжалостно-сером вечере, который отнял у него всё.
Он с Василисой и маленьким Артёмом ездил на рыбалку, как делал это почти каждое лето. Оставив жену с сынишкой разбирать вещи в палатке, Виктор отплыл от берега на старой, но надёжной лодке.
Погрейтесь чаем, я скоро вернусь с хвостатым уловом, и будем наслаждаться самой ароматной ухой на свете! подмигнул он Василисе, и его лицо озарила счастливая, беззаботная улыбка.
Только будь осторожен, Витя, погода портится, тревожно сказала жена, вглядываясь в надвигающиеся тучи.
Да я тут каждый камень знаю! Не волнуйся! крикнул он уже с воды, и весла разрезали зеркальную гладь.
Дойдя до своей любимой ямы, он закинул удочки и погрузился в привычное ритуальное ожидание. Но небо внезапно почёрнело, будто наступила ночь. Поднявшийся шквалистый ветер гнул деревья до земли, и с неба обрушилась стена воды. Лодку крутануло, понесло в сторону, и вдруг раздался оглушительный сухой хлопок днищем он зацепил скрытую под водой корягу, торчащую, как кинжал. Воздух с противным шипом вырвался наружу, и через мгновение лодка превратилась в бесформенный кусок прорезиненной ткани.
Виктор попытался плыть, но к нозе прилепилась резкая, обжигающая судорога от ледяной воды. Борьба с разъярённой стихией была неравной. Течение подхватило его, ударило о чтото твёрдое, и сознание поглотила темнота. Он очнулся лишь на третий день, лёжа на жёстком топчане в незнакомой, пропахшей дымом и травами избе. Попытка подняться вызвала приступ головокружения и тошноты. В дверь, шаркая ногами, вошёл старик с лицом, испещрённым морщинами, словно картой прожитых лет.
Очухался, пробурчал он без эмоций, ставя на табуретку миску с дымящейся похлёбкой. Держи, пей эту траву, она кровь внутри останавливает. И кашу закуси, а то духу твоего не останется.
Где я? прохрипел Виктор, услышав название далёкой, незнакомой области, и с ужасом понял, что его унесло за десятки, если не сотни километров от дома.
Лихо тебя, парень, потрепало, после короткой паузы продолжил старик. Еле живого охотники ко мне приволокли. Думали, не отходишь.
Он снова попытался приподняться, но старик лишь отмахнулся иссохшим пальцем:
Лежи, не геройствуй. Крови ты потерял зря. Сейчас тебе топать только смерть себе найти. Восстанавливайся. Смиряйся.
А как же семья? Жена, сын Они же не знают, что я жив! в голосе Виктора прозвучала отчаянная нота. Он представил, как страдает Василиса, и сердце сжалось в тугой, болезненный комок.
Какие тут весточки? хмыкнул старик. Это тебе не город с почтой. Тут лес. Только волки воют, медведи рычат. Одна тайга кругом.
Как же вы здесь живёте? спросил Виктор с искренним удивлением.
А как? Травы, грибы, орехи, ягоды. Зимой запасы берегу. Охотники изредка наведываются, гостинцы приносят. Вот и живу. Уже двадцатый годок прошёл. Старик тяжело вздохнул и, кряхтя, забрался на свой топчан в углу. Спи. Силы копить надо.
Он вскоре захрапел, а Виктор лежал, глядя на тусклый огонёк лучины на столе. Тень от него плясала по стенам, и в этих танцующих контурах ему мерещились лица жены и сына. Тоска была такой острой, что он стиснул зубы, чтобы не застонать. А за стеной завывала вьюга, гасившая все надежды.
Дни тянулись, похожие один на другой, словно узлы на верёвке. Каждый новый жест, который удавался его обессиленному телу повернуться, сесть, удержать ложку становился маленькой победой, дарующей крупицу радости.
Вскоре он смог встать на ноги, но, как и предрекал старик, ходить ещё не мог. Когда впервые, опираясь на костыль, он вышел за порог, мир оказался неузнаваемым всё вокруг утопало в ослепительнобелом, нетронутом снежном покрывале.
Как же мне теперь отсюда выбраться? спросил он хозяина, стараясь не выдать отчаяния.
Никак, коротко отрезал старик. Ходить ты ещё не можешь, а до трассы день пути, если не больше. Всё замело. Оставайся до весны. Если поправишься проведу.
А охотники? Они могут помочь?
Охотники зимой в других местах промышляют. Сюда по весне да осени ходят. Может, ктонибудь завертит, если удача улыбнётся Но вряд ли. Здесь теперь непроходимо. Старик покачал седой головой и, кряхтя, подбросил в печь очередное полено.
Виктор Ильич вырвался из пучины воспоминаний, сердце сжалось от той же давней боли. Он поправил костёр, подбросив сухих сучьев, поднялся и подошёл к девушке. Дыхание её стало глубже и ровнее, но сознание ещё не вернулось. Он поправил её куртку и вернулся к огню, позволяя прошлому снова утащить себя в безжалостный водоворот
Старик был молчуном. Когда Виктор окреп настолько, что мог передвигаться по избе, он стал помогать: чистил снег у порога, колол дрова, топил печь. Кашу из сухих корешков и трав он стал есть без отвращения голод и инстинкт выживания сильнее. Чай, заваренный из собранных летом трав, напоминал ему о Василисе она тоже любила добавлять в чай мяту и душицу. Эти воспоминания были сладкими и горькими одновременно, словно рана, которую постоянно тревожит движение.
Зима тянулась бесконечно, казалось, время застыло в ледяной ловушке. Но даже с приходом долгожданной весны снег в глухой тайге таял нехотя, уступая землю сантиметр за сантиметром. Ещё два месяца продолжалась борьба зимы и весны, и когда, наконец, Виктор почувствовал в ногах былую силу, старик лёг.
Не смогу я, парень, тебя проводить, как обещал, просипел он, лёжа на своём топчане. Сам с ног валюсь. Поднял тебя, а теперь себя поправлять надо.
Как же вы тут один останетесь? Пойдемте со мной! В городе врачи, больница!
Какие там врачи! махнул старик слабой рукой. Ни один ваш врач бы так не починил. Только и знают, что резать. А мы с тобой гангрену травами и отварами отвели. Ступай. И не беспокойся, я оклемаюсь. Не в первой
Старик, насколько мог, объяснил путь, и Виктор, от всей души поблагодарив его за спасение, отправился в путь. Путь, казавшийся простым, вскоре превратился в хаотичное блуждание. Шёл он до темноты, но не нашёл ни одной тропы. Ночь пришлось провести под еловыми ветвями. Проснувшись, он услышал тихий шорох за спиной. Обернувшись, увидел в полумраке несколько пар горящих зелёных точек волков. Не раздумывая, он, будто юный охотник, вскарабкался на ближайшую высокую сосну. Сидел там до рассвета, вцепившись ногтями в грубую кору, пока стая, почуяв бессмысленность, ушла в глубь ночи. Спускаться вниз он считал верной смертью.
Утром он слез и снова пошёл, уже без надежды. Так прошло несколько дней. Встречи с кабанамисекачами, рысью, наблюдающей с ветки, стали обыденностью. Ночи на деревьях суровой необходимостью. Он питался тем, что находил под ногами ягодами прошлого урожая, кореньями, пил из лесных ручьев, спал урывками, прислушиваясь к каждому шороху. Но сдаваться он не собирался. Он должен был добраться до своих. Живым.
Две недели он плутал по бескрайней, безжалостной тайге, теряя счёт дням и ночам.
И вот, в разрыве деревьев, он увидел тёмный прямоугольник избушку. Дополз до неё, почти теряя сознание от изнеможения, и счастье, охватившее его, было почти болезненным. Это было зимнее охотничье зимовье, но, судя по ржавому засову, здесь давно никто не бывал. Внутри пахло пылью, сухой хвоей и мышами. Под единственным запылённым окном стоял широкий топчан с тонким матрасом, лежала свернутая овчина. На столе заветренная соль в тряпичном мешочке, коробок спичек, полмешка крупы и жестяная кружка.
Выйдя наружу, он собрал хворост, нашёл небольшую полянку и развёл костёр. Вскипятил в консервной банке водуСидя у мерцающего огня, он понял, что спасение пришло не только к нему, но и к тем, кто будет ждать его возвращения домой.
