Беременная жена моего брата потребовала, чтобы мы с мужем отдали им свою двухкомнатную квартиру, потому что у нас нет детей, а у них уже трое и четвёртый на подходе – теперь брат обвиняет меня во всех бедах семьи

Įdomybės

Author Ростислав ЛавриненкоReading 3 minViews 1Published by January 31, 2026

Сегодня решил изложить наболевшее в дневнике. Мы с женой женаты уже десять лет, живём вдвоём в двухкомнатной квартире в Ярославле. Квартиру взяли в ипотеку, до сих пор платим банку приличные суммы в месяц. Детей пока не заводим хотим сначала встать на ноги, почувствовать уверенность.

У меня есть младший брат, Илья. Он давно женат на Ксении имя на Руси распространённое. Они ютятся в однокомнатной квартире, съёмной, на окраине города. Илья вкалывает на двух работах, иногда подрабатывает курьером по вечерам, чтобы прокормить семью. Ксения дома, не работает, но детей у них будто горохом сыплет: трое уже есть, ещё одного ждут, и про пятого она уже мечтает.

Кредитов у них немало: на пылесос, холодильник, детское питание тоже в долг закупают. Мы с женой помогаем по мере сил то деньгами, то едой, то одеждой для малышей. Бывало, Ксения не просила, а требовала, причём с каким-то негодованием, будто мы ей обязаны.

Иногда приходилось ставить её на место и отказывать, иначе сядут на шею. Они с Ильёй, конечно, сразу обижаются, с неделю дуются, но спустя время снова заявляются с просьбами.

В этот раз Ксения выдала:
Ну что, раз у вас с женой нет детей, а у нас четвёртый скоро, отдайте нам свою квартиру.

Я чуть заикаться не начал.
Куда же нам идти, в вашу однушку? спросил я, опешив от их наглости.

Нет, вы её сдайте, а сами снимайте себе что-нибудь, ответила она с таким видом, будто это самое разумное предложение. Ещё добавила:
Когда выезжаете?

Тут уж я не выдержал:
Знаешь что, Ксения, отправляйся-ка ты на приём к психиатру. Больше ко мне не подходи и не звони.

Она на это закатила глаза и выдала:
Вот теперь скину ребёнка, и это будет на твоей совести! и, хлопнув дверью, ушла.

А к вечеру, тайком, Ксения действительно сделала аборт. Узнали мы об этом сразу среди родственников всё разносится молниеносно.

В два часа ночи Илья ворвался к нам, начал кричать, обвинять во всех бедах. Жена моя сразу вызвала такси, чтобы отвезти его домой, но я сперва пару раз умывал его ледяной водой, чтобы хоть немного привёлся в чувство, и выставил за порог.

С тех пор брата у меня нет. Вот так семья, вот такие братья

Вывод сделал один: нельзя позволять даже родным вытирать об себя ноги. Добро хорошо, но когда оно в ущерб себе, расстаёшься и с квартирой, и с душевным покоем, и с родными.

Моя сестра уехала в командировку, и на несколько дней забота о её пятилетней дочке легла на меня, всё казалось обычным — до ужина. Я приготовил говяжье рагу, поставил тарелку перед племянницей, а она просто сидела и смотрела на еду, будто её не существовало. Я осторожно спросил: «Лилия, почему ты не ешь?» — она потупила взгляд и прошептала: «Мне сегодня можно кушать?» Я улыбнулся, сбитый с толку, но стараясь её успокоить: «Конечно, можно». И тут она захлебнулась слезами. Моя сестра Маша уехала в командировку на три дня ранним понедельничным утром, наскоро собираясь — с ноутбуком и той усталой улыбкой, которую родители носят как второе лицо. Она не успела закончить напоминания о времени за гаджетами и распорядке сна, как Лилия вцепилась в её ноги, как будто хотела не дать маме уйти. Маша аккуратно оторвала её маленькие руки, поцеловала в лоб и пообещала, что скоро вернётся. И захлопнулась входная дверь. Лилия осталась стоять в коридоре, смотрела в пустое пространство, где только что была мама. Не плакала, не капризничала — просто замолчала, слишком тяжело для ребёнка её возраста. Я пытался отвлечь: строили шалаш из одеял, раскрашивали единорогов, даже танцевали на кухне под дурацкую музыку, и она улыбнулась — той маленькой, старательной улыбкой. Но чем дальше за день, тем больше замечал странности. Она спрашивала разрешения буквально на всё — не просто «Можно сок?», а «Можно ли сесть здесь?», «Можно ли потрогать это?». Когда я шутил, даже спросила: «А смеяться можно?» Я решил, что она привыкает к разлуке с мамой. На ужин приготовил что-то уютное — говяжье рагу: мясо, морковь, картошка, запах дома и защищённости. Накрыл ей маленькую тарелку, сел напротив. Лилия смотрела на еду, будто впервые видит. Не брала ложку, почти не моргала. Плечи были напряжены, словно ждала чего-то неприятного. Через пару минут я мягко спросил: «Лилия, почему ты не ешь?» Она не ответила сразу. Опустила голову, и едва слышно прошептала: «Мне сегодня можно кушать?» Мозг отказался понимать. Я машинально улыбнулся, склонился ближе: «Конечно, можно. Ты всегда можешь есть». В этот момент её лицо смялось, как лист бумаги. Она вцепилась в стол и разрыдалась — не как ребёнок после долгого дня, а как тот, кто долго терпел. И я понял… дело не в рагу. Я бросился к ней, обнял, ожидая, что она отстранится, а она прижалась крепче, словно сама ждала разрешения на объятие. «Всё хорошо, — прошептал я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце билось как бешеное. — Ты в безопасности. Ты не сделала ничего плохого.» Она зарыдала ещё сильнее, мокрыми слезами насквозь промочила мою футболку. Я почувствовал, какая она хрупкая. В пять лет плачут по поводу сока и карандашей, но это была скорбь. Страх. Когда всхлипы замедлились, я наклонился, посмотрел на неё. Щёки красные, нос сопливый, глаза в пол — как будто ждёт наказания. «Лилия, почему ты думаешь, что тебе нельзя есть?» — тихо спросил я. Она замялась, сильно переплела пальчики, их косточки стали белыми. И почти тайно прошептала: «Иногда… нельзя». Стало тихо, пересохло во рту. Я заставил себя говорить нежно, без злости или паники. «Что значит — иногда нельзя?» Она пожала плечами, глаза опять на мокром месте: «Мама говорит, я слишком много ем. Или если вёл себя плохо, или плакала. Говорит, надо учиться». Что-то горячее, колючее поднялось внутри — не просто злость, а кое-что тяжёлое, когда понимаешь: ребёнка учили просто выживать. Я сглотнул и тихо сказал: «Солнышко, ты всегда можешь есть. Еду не отбирают, если ты грустная или ошиблась». Она смотрела с недоверием, будто не верила в мою простоту. «Но… если я поем, когда нельзя… мама сердится». Я не знал, что сказать. Маша — моя сестра, с которой я рос. Та, которая плачет над фильмами и спасает котят. Никак не укладывалось. Но Лилия не фантазировала. Дети не придумывают такие правила, если не сталкивались с ними. Я взял салфетку, вытер ей лицо, кивнул: «Так. Пока ты у меня, мой закон — кушаешь, когда голодная. Без подвоха». Лилия моргала медленно, будто ум не сразу принял такую простоту. Я набрал ложку рагу, протянул ей, как малышу. Она дрожащими губами открыла рот — ела медленно, между каждым кусочком смотрела на меня. Но после пары ложек плечи чуть расслабились. И вдруг прошептала: «Я весь день была голодная». У меня сжалось горло, я просто кивнул, стараясь не выдать свою боль. После ужина дала выбрать мультик, она свернулась в плед на диване — измученная от слёз. На середине серии уснула, с ладошкой на животике, словно проверяла — осталась ли еда. Позже, когда уложил спать, сидел в темноте, глядя на телефон с номером Маши. Я хотел позвонить и требовать объяснений. Но не стал. Потому что если ошибусь… Лилия может пострадать. Наутро я рано встал и сделал ей оладьи — пышные, с черникой. Она пришла на кухню, потирая глаза, увидев тарелку, застыла. «Для меня?» — осторожно. «Для тебя, — сказал я, — и можно сколько захочешь». Села медленно, первую ложку попробовала, не улыбаясь, а с подозрением — как будто не знала, чему верить. Но ела. После второй оладьи прошептала: «Это моё самое любимое». Весь день я внимательно следил за ней: Лилия вздрагивала, когда я повышал голос, даже если звал собаку; часто извинялась за любую мелочь, уронила карандаш — «Извини», будто ждала кару. Днём, увлечённая пазлом на полу, вдруг спросила: «Ты не рассердишься, если я не закончу?» «Нет, — присел я рядом. — Не рассержусь». Она посмотрела на меня долго, а потом задала вопрос, который чуть не сломал меня: «Ты меня любишь, даже если я ошибаюсь?» Я застыл, потом крепко обнял: «Люблю. Всегда». Она кивнула, как будто складывала ответ в душу. Когда Маша вернулась вечером среды, выглядела усталой и напряжённой — будто опасалась, что Лилия что-нибудь скажет. Лилия бросилась к маме с осторожными объятиями, не теми, когда ребёнок чувствует себя в полной безопасности, а так — как будто проверяет погоду. Маша поблагодарила меня, замечая, что Лилия «в последнее время немного драматична», пошутила, что, наверное, слишком скучала. Я улыбнулся, но внутри всё тянуло. Когда Лилия ушла в ванную, я тихо сказал: «Маша… можешь поговорить?» Она тяжело вздохнула: «О чём?» Я тихо: «Лилия вчера спросила, можно ли ей есть. Сказала, что иногда нельзя». У Маши напряглось лицо: «Она так сказала?» «Да, — подтвердил я, — и не шутила. Плакала, будто испугалась». Маша отвела взгляд, замолчала, потом быстро сказала: «Она просто чувствительная. Нуждается в дисциплине. Врач сказал — детям нужны границы». «Это не граница, — голос дрогнул, — это страх». Её глаза вспыхнули: «Ты не родитель». Может, нет. Но я не мог игнорировать услышанное. Вечером, уезжая, сидел в машине, смотрел на руль и вспоминал — как Лилия спрашивала разрешения есть и как уснула, прижав руку к животу. И понял: Самое страшное — не всегда синяки. Иногда — это правила, в которые ребёнок верит так сильно, что даже не задаёт вопросов. Если бы вы были на моём месте — что бы сделали? Поговорили бы с сестрой ещё раз, позвонили бы специалистам или сначала попытались завоевать доверие Лилии и документировать всё? Напишите, что думаете — потому что я до сих пор не знаю, какой шаг правильный.