Пустая жизнь Дарьи как взбаламученное озеро под Ростовом, где вода внезапно исчезает на дне, а по берегу ходят тени, похожие на людей, только прозрачнее. В этом сне метель творит чудеса: снег сперва щиплет, а затем перестаёт существовать, а сам воздух вокруг звенит и режет как стеклянная морось. Под шепот ветра по пустому крыльцу Дарья истончённая бабка в ночной рубахе, спиной прижатая к холодным еловым доскам вдруг кричит в небо:
Умереть бы скорей, Господи, забери меня!..
Но Господь не спешит, а мимо проходит Галина, соседка (у неё две коровы, но сегодня ночью она ждёт, вдруг вернётся третья откуда-то из-под Мариуполя). Она вдруг обнаруживает, что у старушки открыта дверь, а оттуда вытекает утленький электрический свет, выцветший как старые рубли, только теперь это гривны.
Даша, ты опять ходишь во дворе, что ли? кричит Галина прямо в туман.
Дарья стоит в стороне, за спиной садится лиловый призрак липы, всё пространство оборачивается сугробами, а её голос сливается с паровозным гудком где-то из далёкой Одессы. Она повторяет, скобля шершавое небо:
Умереть
И тогда Галина ломает заборную щеколду и вваливается вся обсыпанная снегом, как будто только что вышла из белого тёмного плача.
Даша, ты где? Дарья, мать-перемать!..
Дарья бормочет что-то на пересечении русского и неизвестного языка, шепчет морозу, скользит вниз по доскам и складывает голову в поразительно глубокие колени. Сухие слёзы катятся вниз, но никто не слышит всё пропало во сне.
Галина уносится домой за мужем и вот уже вдвоём поднимают Дарью, будто та и не бабка вовсе, а тяжёлая кукла из тряпья, и несут в избу. Одеяла там пахнут днищем старой Волги, кровать скрипит, как доски в казначействе.
Наутро в дом, где коты дрыхнут будто комки пыли, приходит молоденькая фельдшер Катя такая румяная, будто ей самой неведомо слово «беда». Она считает возраст Дарьи (ей сновидится: «девяносто один а жизни будто не бывало»), и шепчет:
Вам бы в больницу и машину вызвать
Дарья только смеётся глазами: «Никуда мне теперь не надо, погоди, Катя, ступай по своим делам, зря тут время не трать, Барыня тебя ждёт».
Две недели она лежала, как тюлень забытый на льду. Почему пошла босиком на улицу в ту метельную ночь не скажет и сама. Это секрет, который изношенные сны обычно забывают утром. Все в деревне считают: «Сама виновата», а ей видится в этом что-то колдовское, будто метель пригласила её в гости.
Ещё накануне вечером Дарья распускала шерстяной носок в тесном свете лампочки, а пальцы плясали, как молодые воробьи, только мысли плавали в другой стороне. Она улыбалась древней может, и сама не поняла, воспоминание это или проникшая в комнату дрёма. Перед глазами вспыхивает юность: поле под Ростовом, за липовой аллеей, где когда-то кончался мир, а начиналась чужая усадьба. Девочка-глухарь Дарья ждёт кого-то и имя на ветру повторяет, словно пароль во сне:
Гриша Гришенька
В этом сне повеяло солнцем и страхом она то и дело выглядывает: придёт ли? Бежит к нему сквозь дождливую рожь, счастливая, крича оттого, что всё возможно во сне.
Так и засыпает.
Посреди ночи просыпается, как от кошмара, спотыкается во мгле, шарит руками по гладким, отшлифованным стенам деревни, выходит босиком, толкает дверь и в метель вновь зовёт:
Гриша-а!
Холод бьёт по телу, как меридиан, ноги ступают на ледяные ступени. Идёт вслепую через двор, ищет, а на самом деле будто хочет найти сама себя, но теряет ворота, закручивается по кругу и вдруг понимает: всё, она потерялась. Только ветер теперь разговаривает с ней.
Соседи, словно фигуры в нелепой пьесе, возвращают её в дом. Галина приносит пищу, топит печь, а фельдшер смазывает ноги мазью, которая пахнет полынью и прошлогодним сеном. Дарья глядит в потолок вот на улице вой собак, вот детский смех, который ей уже совсем чужд.
Время течёт, как разбавленный керосин то проснётся, в доме свет, то вокруг опять тьма. В печке трещат дрова, капает на крышу и всё мечтает: «Когда же умру? Умереть бы»
Она с детства знала: жизнь в России это спуск по ледяной горке, где нет перил, нельзя ухватиться, а внизу вместо подушки арматурина и колючий куст. Люди катятся мимо, никто не поддержит, и никакого солнца не дождёшься. Да и не ждала. Привыкла, что труд это бесконечная рутина, единственный дар терпеть, не разжимая губ.
Весна в этом сне всегда приходит поздней, грязной, с дождями, когда дороги под Таганрогом похожи на сползшие чернила. Снег тает к Покрову, обнажая сальную, пожухлую землю. Листья берёз висят, как завешанные тряпки, а деревья стоят нагими, будто их только что освободили из-под льда. Дарья, всё та же кроткая Даша, тянет с колодца ведро с мутной водой. Вёдра звякают, вода прыгает в сторону по ногам щиплет холодом. На другой стороне покосившийся забор, мужики курят, будто уснули стоя, смотрят на неё скользко и с ухмылкой. Даша проходит её никто не видит, она уже тень.
Даша! окликает из-за туманного угла Агафья, бывшая работница помещика, теперь вельможа на подворье. Беги в лавку, скажи, чтобы ситцу дали для барышни, самый нарядный! Сегодня гости из Киева, накрывать стол, цветы не забудь!
Даша, не бросая ведра, отправляется на край деревни, по грязи, ей двадцать два, но она будто сгинувшее время, нет у неё возраста. Уже двенадцать лет словно вечность с резиновым вкусом она терпит чужую волю: хозяйка-помещица приютила после смерти родителей, «за хлеб, да за соль», из худой, мятая девчонка превратилась в большую женщину с такими тяжёлыми руками, что и быка выдоит. В её глазах не видно ни искры, только вечное отражение серого неба.
Даша работает всегда под мокрым осенним дождём колет дрова, зимой доит коз в промёрзлом сарае, растирает глину для печки, стирает в проруби, где пальцы синеют и стынут навеки. Полоть гряды ей тоже дано только сладкие ягоды нельзя рвать, хозяйка считает каждую, и за пропажу бьёт крапивой: «Не для тебя, лентяйка!» Даша научилась не смотреть на кусты, на мужиков, на небесное солнце только спина мелькала и работа делается.
По субботам Даша топит баню таскает тазы воды из Дона (или мифической реки, которая снится тем, кто давно не был у воды), натопит жар такой, что можно свариться в кипятке. Терёт хозяйке спину мочалкой, будто ещё не человек, а зверёк-домовой, пока не мутнеют глаза, не кружится голова. Потом одеть, вытереть, обтереть, вести в избу. Бабка то бранится, то щипает за бок, а после в хорошем настроении плюхается ей на плечо, хвастаясь: «Лошадь моя рабочая!» Даша привыкла жить ради работы, ради чужой блажи, без надежды и печали. Остальное осталось за толстым стеклом: женские разговоры, игривые взгляды парней всё это прошло мимо.
Как-то раз барыня, поглядывая в пыльное зеркало, произнесла:
Даша, может, выдам тебя замуж? Надоело тебе одной? но Даша плечами пожимает: «Всё равно».
Или уж старой девой останешься? «Мне всё равно».
Барыня хмыкнула с одной стороны, жаль, работница трудолюбивая, с другой, скука. Решила не сегодня.
Ни одно слово не отзвалось в сердце Дарьи. Душа её спит без желаний, без снов. Сильная по природе, но будто прирождённый монах, ни любовь, ни зависть её не трогают. В деревне все привыкают к этому молчанию, и даже конюх Матвей говорит: «Дарья не для людей, ей бы в иконостас!»
Но всё меняет странный сон: начало июня, воздух дышит зеленым, усадьба ждёт гостей из Харькова. Молодая барышня ждёт жениха, а Дарью отправили собирать ромашки у реки.
Вдруг на тропке перед ней парень, не из здешних. Жилетка с вышивкой, волосы расчесаны на пробор и блестят от глинистой помады. Это Гриша, конюх с соседнего хутора, приехал с барином. Он смотрит на Дарью, будто изучает, как трактор перед полевыми работами:
Здорово, красавица! усмехается, оценивая тяжёлые руки, широкую грудь. Даша не глядит, обходит, но он всё равно преграждает дорогу.
Как звать? «Кто знал, тот знает».
Он смеётся за ней, и с той поры всё время крутится возле усадьбы вчера у колодца, завтра у сарая, послезавтра на заднем дворе, всё время хватает словечки, как будто хочет поймать кусок весёлого воздуха. Дарья молчит, как будто не слышит его вовсе.
Однажды в пустом сарае он хватает её поперёк, словно хочет унести, но получает такое отпор, будто столкнулся с лосем. Она выходит и не оборачивается; Гриша сидит, трет затылок и вдруг ему хочется что-то понять. Дарья исчезает будто и не существовала.
Но внутри что-то в ней просыпается ещё не любовь, а горячее желание быть живой. Она с утра счастлива пасти корову, смотрит, как туман опускается на поле, слушает тихое щебетание пичуг с другого берега. Хочет опять почувствовать силу, как в детстве, просто жить без страха.
Гриша настойчив, но она не поддаётся. Один поцелуй в погребе и тут же хлёсткая пощёчина. Но в другой раз, когда он помогает ей она смотрит чуть иначе, улыбается коротко. Гриша не сдаётся, ждёт чуда, но их история оказывается короткой, как сонная вспышка.
Всё заканчивается необычно. Однажды в усадьбе хозяйка приказывает наказать мальчишку за воровство. Гриша встаёт за него горой, а Дарья бросается под плётку чтобы защитить. Всё смешивается: чужие крики, слёзы но в этом хаосе она вспоминает своё сиротство, разрывает ворот, бежит в комнату и впервые плачет: о себе, о боли, о несбыточном.
Гриша садится рядом, молча обнимает и Дарья впервые не отталкивает. Она спрашивает шёпотом: «А за лесом что?» «Город, вокзал, море…», отвечает Гриша. Во сне она слышит плеск Чёрного моря. Она хочет уехать уйти в этот огромный и чужой мир. Спрашивает прямо: «Увезёшь, женишься?» Гриша мажет, не решаясь, не верит, что мечта бывает всерьёз.
Но теперь её измученная душа расцветает: ночами она целует его, смеётся не своим смехом, теряет деревянный крестик и не ищет. Значит, так и должно быть.
Гриша появляется ещё пару раз в сенях, в ивовых кустах за оврагом. Дарья меняется: походка лёгкая, губы краснеют, в глазах свет. Она ждёт.
Потом всё кончается: свадьба барышни, гости уезжают, Гриша уезжает с ними. Никто не прощается. О грусти рассказывает кухарка: «Уехал твой, Даша»
Она ждёт по вечерам, выходит на дорогу глаза высыхают, лицо становится как стеклянное. Бабка злится, кидает в неё мисками, а Дарья улыбается, как лунатик. Верит он вернётся.
Проходит лето, наступает осень. Дарья снова ходит в поле, вглядывается в тот край, где лес кажется небом. Она живёт только надеждой: если было хоть раз хорошо, значит, будет опять.
Однажды осенью она видит мужскую фигуру у края поля, бросается вслед «Гриша!» а тот исчезает, растворяясь во влажной мариупольской дымке. Находит её соседка:
Да ведь это не он, Даша, давно уж ваш Гриша живёт в Окуньцах, жена, пятеро детей Стар, болен! «Не врёшь ли?» «Да какой вру!» «Ха-ха-ха!» смеётся Дарья, будто внутри что-то оборвалось, и смех её звучит как выкрик.
С того дня все называют Дарью юродивой. Она работает молча, частит на грядках, сажает редьку, чистит дорожки, как заведённая. По вечерам сидит у крыльца, смотрит за лес а там, по её мечтам, Украина и море. В глазах вечная стылость.
И вот, даже когда она совсем стареет, в июньский полдень, надев свежее плато, расчёсывает седые волосы, выходит смотреть вдаль стоит, как страж, и если кто спросит:
Кого ждёшь?
Счастья. Оно за лесом, там, где море. Гриша придёт.
«Сумасшедшая» шепчут за спиной. Но ветер раскачивает берёзы, река катит вечную воду на Киев, и шум моря, которого она никогда не увидит, звучит в её пустой жизни только во сне.
Дверь скрипит, входит Галина, топит печь. Дарья переводит взгляд из глубины прожитого:
Ну что, ноги как? спрашивает Галина.
Дарья что-то бормочет, совсем тихо:
Помереть бы уже нет, не придёт он Только помереть и осталось Теплее стало, отвечает Дарья неохотно, сдерживая дрожь, словно боится расплескать последние слова. Она долго смотрит в окно, где кошки греются под солнцем, и вдруг шепчет, больше себе: Сегодня мне снилось, будто море по снегу идёт. Такое синее будто умытое дождём. Гриша там стоит, машет мне и зовёт.
Галина тяжело сбрасывает фартук, суетится у стола, опрокидывает кружку то ли по старости, то ли от жалости к подруге. Пламя в печи отбивает ритм, как сердце, что бьётся в груди у каждой женщины за тесными стенами.
Всё ждёшь? вздыхает Галина, не надеясь услышать нового.
Уже не жду, говорит Дарья, и взгляд её просветляется. Теперь просто знаю: если любовь была хоть однажды значит, и я была.
Галина замолкает. Снаружи смеются дети, пробегают по двору, гонят палками бумажный парусник в лужах. На стене старые часы отсчитывают мгновения, и кажется вот-вот что-то изменится. А может, всё и было ради этого покоя: чтобы когда-нибудь ступить босою пяткой во двор, вдохнуть полной грудью тающий воздух, и наконец не просить у неба ни любви, ни смерти, а только простого разрешения быть.
Пламя скачет ярче, и Дарья долго смотрит внутрь себя там, где под снегом теплится тихая весна, не про тех, кого ждала всю жизнь, а про себя, наконец-то живую. Шум моря растворяется в сумерках, словно уходящий сон, и в эту минуту, быть может, счастье действительно проходит по дороге за околицей, не звонкое тихое, почти прозрачное. Но её.
