Без приглашения
Владимир Сергеевич держал в руках пакет из аптеки, когда его остановила соседка с пятого этажа, тётя Зинаида Фёдоровна, возле почтовых ящиков.
Владимир Сергеевич, поздравляю вас… Дочка-то ваша… она замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. Замуж вышла. Вчера. В «Одноклассниках» фото видела, у племянника в ленте мелькнуло.
Он не сразу сообразил, в чём дело. «Поздравляю» прозвучало для него как чужое, не по адресу. Он кивнул будто речь вовсе не о нём, а о малознакомом человеке.
Какая ещё свадьба? спросил он сухо, деловым тоном.
Тётя Зина уже пожалела о своей болтливости.
Ну расписались, вроде. Фотографии, белое платье Я думала, вы в курсе.
Владимир Сергеевич поднялся к себе, поставил пакет на кухонный стол, долго смотрел на него, даже не раздеваясь. В голове, как в ведомости, явно не хватало строки: «пригласили». Не то чтобы он ждал широкого застолья на сотню гостей. Он хотя бы звонка ждал. Хоть короткого сообщения.
Он достал телефон, зашёл на страницу дочери. Фотографии аккуратные, без излишеств, будто снимали не радость, а отчёт: она в светлом, рядом парень в костюме, подпись лаконичная «Мы». Комментарии: «Счастья», «Поздравляем». Его имени нигде рядом.
Владимир Сергеевич опустился на стул, снял пиджак, положил на спинку. В груди стыла не обида, а острая, стыдливая злость: его попросту вычеркнули. Не посчитались.
Он набрал её номер. Гудки долго тянулись. Потом сухое «алло».
Это что такое? спросил он. Ты вышла замуж?
На том конце пауза. Слышно, как она выдыхает, будто собирается с силами.
Да, папа. Вчера.
И ты мне не сказала.
Я знала, что ты так отреагируешь.
Так отреагирую? он встал, прошёлся по кухне. Это не «так отреагирую». Ты вообще понимаешь, что это значит?
Я не хочу сейчас обсуждать по телефону
А как тогда? он чуть не сорвался на крик, но сдержался. Ты где вообще?
Назвала адрес. Место ему было незнакомо. Второе унижение за минуту.
Я приеду, сказал он.
Папа, не надо…
Надо.
Он отключился без прощания. Стоял с телефоном, словно с уликой. Внутри всё бурлило порядок нужно восстановить. Для него порядок семьи был прост: главное ничего друг от друга не скрывать. Жить «по-человечески», «как положено». Всю жизнь он держался за это, как за поручень в вагоне поезда.
Собрался он быстро, почти на автомате. Положил в сумку яблоки, купленные утром на рынке, и конверт с деньгами рубли. Достал из шкафа, из коробки, где откладывал «про запас». Зачем, сам не знал чтоб не с пустыми руками, что ли. Хоть какую-то роль для себя вернуть.
В электричке сидел у окна. За стеклом мелькали гаражи, промзоны, берёзки. Глазами смотрел в окно, а внутри вспоминал совсем другое.
Вспомнилось, как она десятиклассницей пришла с мальчишкой улыбалась широко, чуть напряжённо, будто заранее защищалась. Тогда Владимир Сергеевич не стал ругаться просто бросил: «Сначала учёба, потом всякие глупости». Мальчик ушёл, дочь закрылась у себя. Час спустя он подошёл, хотел поговорить. «Не надо», услышал. Решил сделал правильно. Родитель должен держать границы.
Потом был выпускной. Проехал за ней к школе, увидел её с подругами и каким-то парнем. Подошёл и, не здороваясь, спросил: «Это кто?» Она смутилась, покраснела. Говорил громче, чем собирался: «Я спрашиваю, кто этот молодчик, ты слышишь?» Парень отступил в тень, подруги уткнулись в телефоны. Весь вечер потом молчала. Он думал обозначил позицию.
Вспомнил и её маму. Как на дне рождения у тёти Гали он сказал ей при всех: «Ты опять всё напутала ничего нормально не можешь». Говорил не со злости, а потому что устал, потому что хотел, чтобы было как надо. Мама тогда улыбнулась натянуто, а ночью плакала на кухне. Он видел, но не подошёл решил, что сама виновата.
Теперь эти сцены всплывали, как чеки из старых карманов. Он пытался собрать их в общую картину, но упрямо цеплялся за мысль: он же не бил, не пил, работал, тащил семью. Он же хотел добра.
Возле новостройки, где жил теперь её адрес, он остановился, посмотрел на домофон, набрал номер квартиры. Щёлкнула дверь. В лифте ладони у него вспотели.
Открыла дочь. Волосы собраны кое-как, под глазами тени не до макияжа. Одежда домашняя, не праздничная. Он ждал увидеть улыбку, а увидел напряжение и тоску.
Привет, сказала она.
Привет, ответил он и передал сумку. Яблоки. И вот, он показал конверт. Это вам на молодую жизнь.
Она взяла вещи, не глядя как берут то, что бросать нельзя.
В прихожей две пары обуви: мужские ботинки и её кроссовки. На крючке чужая мужская куртка. Владимир Сергеевич отметил всё машинально, из профессиональной привычки замечать чужое пространство.
Он дома? спросил он.
На кухне, сказала она. Папа, только без скандалов.
Слово «без скандалов» прозвучало как одновременно просьба и приказ.
В кухне сидел молодой мужчина, лет тридцати. Лицо усталое, но открытое. Он встал.
Здравствуйте, произнёс он. Я
Я знаю, кто вы, перебил Владимир Сергеевич и тут же понял, что сказал глупость. Имени-то он и не знал.
Дочь посмотрела на него строго, предупреждающе.
Меня зовут Антон, спокойно произнёс мужчина. Очень рад познакомиться.
Владимир Сергеевич кивнул, не спеша протянуть руку. Потом всё же пожал рукопожатие короткое, сухое.
Ну что ж, поздравляю, с трудом выдавил он и снова услышал это слово как чужое.
Спасибо, тихо ответила дочь.
На столе две кружки, одна с остывшим чаем. Рядом бумаги, вероятно, из ЗАГСа, коробка с тортом, уже подсохшим. Послесвадебный день был не похож на праздник, а скорее на уборку после него.
Садись, сказала дочь.
Он сел, положил руки на колени. Хотел перейти сразу к главному, но нужных слов не находил.
Почему? наконец спросил. Почему я от соседки обо всём узнал?
Дочь посмотрела на Антона тот чуть опустил глаза, потом перевела взгляд на отца.
Потому что я не хотела, чтобы ты был там.
Это я уже понял, буркнул он. Хочу понять почему.
Антон убрал кружку в сторону, как будто освобождая место для серьёзного разговора.
Могу выйти, сказал он.
Не надо, покачала головой дочь. Ты здесь живёшь. Это твой дом.
«Твой дом», ощутил он укол. Не его. До него вдруг дошло: он тут не гость, а на чужой территории.
Я не собирался ругаться, сказал он. Я просто Я же отец, это
Папа, перебила она. Ты всегда начинаешь с «я отец». А дальше идёт список обязанностей, что мне якобы положено.
Ты считаешь, что пригласить отца на свадьбу это долг, который я вымогаю? удивился он.
Я думаю, ты бы сделал из этого экзамен. Я не хотела.
Испытание? он наклонился к ней. Я бы просто пришёл.
Она усмехнулась криво.
Ты бы пришёл и начал следить: кто как одет, что сказал, кто из его родственников как смотрит, к чему придраться. Потом год вспоминал бы. Всё как всегда.
Неправда, автоматически парировал он.
Антон промолчал, тихо отхлебнул чай.
Папа, тихо сказала дочь. Помнишь мой выпускной?
Конечно, кивнул он. Я тебя забирал.
А что при всех тогда сказал?
Он напрягся. Помнил, конечно, но признаваться не хотел.
Я спросил, кто этот парень. И что?
Ты спросил так, будто я украла что-то, сказала она. Я стояла в платье, которое мы с мамой выбирали неделю. Была счастлива. А ты подошёл и мне стало так стыдно, хотелось провалиться под землю.
Я хотел понять, с кем ты, ответил он. Это нормально.
Нормально спросить потом, дома. А не при всех.
Он хотел повозражать, но вдруг увидел в дочери не обиду подростка, а страх взрослого, опасающегося вновь потерять опору.
Значит, всё из-за выпускного? спросил он.
Не только. Это всегда было так, отрезала она.
Она встала, отошла к раковине, открыла кран будто просто нужны были дела для рук. Вода зашумела, пауза затянулась.
Помнишь, как ты говорил с мамой на юбилее у тёти Гали? спросила она, не оборачиваясь.
Он помнил. Помнил салаты, родню за столом и свои резкие слова.
Я сказал, что она опять ошиблась… неуверенно вспоминал он.
Ты сказал, что она ничего нормально не может, поправила дочь. Все услышали. Я стояла возле. Мне было двадцать два. Я тогда поняла: если приведу к тебе любимого, если попытаюсь затронуть что-то своё ты сможешь в любой момент сделать так же и не заметишь, как больно.
Владимир Сергеевич почувствовал, как в горле что-то застряло. Хотел сказать «я же извинился потом». Но ведь не извинялся. Говорил: «Не драматизируй». Говорил: «Я правду сказал».
Я не хотел унижать, произнёс он со всей силой.
Дочь повернулась к нему. Вода продолжала течь, кран она не закрыла.
Но унижал. И не один раз.
Антон встал, выключил воду. Сел обратно. Жест был простой, но Владимир Сергеевич понял: здесь умеют устранять лишний шум.
Ты думаешь, что я чудовище? спросил он глухо.
Я думаю, ты не умеешь остановиться, ответила дочь. Ты можешь работать, спорить, настаивать. Но если человек рядом чувствует себя плохо ты будто этого не видишь. Ты думаешь только о «правильно».
Он хотел выкрикнуть, что если бы не его «правильно», не выжили бы. Что тянул семью, когда «зарплату не платили», что платил за квартиру, когда мать болела. Хотел перечислить заслуги но вдруг понял: это выглядело бы как чек за любовь.
Я приехал, потому что мне больно, сказал он наконец. Я не каменный. Я от чужих узнал. Ты понимаешь?
Понимаю, тихо кивнула дочь. Мне тоже было больно. Я боялась, что ты обидишься. Неделю почти не спала, решалась. Но так было меньше зла.
Меньше зла с горечью повторил он. Значит, я зло?
Она не сразу ответила.
Папа, я не хочу с тобой воевать. Я хочу жить не ожидая, что важный день ты испортишь. Я не думаю, что ты нарочно. Просто умеешь так.
Он посмотрел на Антона.
А вы что молчите? спросил.
Антон вздохнул.
Не хочу лезть между вами, сказал он. Но я видел, как ей страшно было. Она боялась, что при всех вы начнёте спрашивать: где работаю, кто мои родители, чем живём. А потом это обсуждать.
А что, спросить нельзя? Владимир Сергеевич напрягся.
Можно, спокойно ответил Антон. Главное не в форме допроса.
Дочь села обратно, положила руки на стол.
Знаешь, что ещё было? спросила она.
Он насторожился.
Когда два года назад я сказала, что мы с Антоном вместе, ты попросил его «зайти поговорить». Он пришёл и ты начал: сколько зарабатывает, почему машины нет, почему съёмная квартира. Спросил, будто ему нужно доказать, что он меня достоин.
Я хотел понять, с кем ты рядом, сказал он, сам уже сомневаясь в тоне.
Ты хотел показать, что он ниже тебя. И я тоже, спокойно ответила дочь. Если он не идеален, получается, я опять выбрала не того. А ты прав.
Он вспомнил тот вечер. Думал проявил заботу. Был уверен, что обязан проверить. Думал, защищает дочь от ошибок.
Я не хотел начал он.
Ты всегда говоришь «не хотел», перебила она. Но делаешь. А жить потом мне.
Он почувствовал, как заходила нога, спрятал дрожащие пальцы под стол.
И что теперь? Ты решила, что во мне больше нет нужды?
Я решила держать на расстоянии, сказала она. Я хочу, чтобы ты был рядом. Но чтобы не управлял мной.
Я не управляю… выдохнул он еле слышно.
Управляешь, спокойно повторила дочь. Даже сейчас. Приехал чтобы меня ставить на место.
Он хотел возразить, но понял: в этом есть правда. Он ехал с аргументами, как на разбор, чтобы доказать «по понятиям». Не ехал поздравить. Ехал вернуть себе роль.
Я не умею иначе, неожиданно вырвалось у Владимира Сергеевича.
Слова вышли слишком тихо даже для него. Он привык говорить твёрдо, как мастер на участке.
Дочь посмотрела на него внимательно.
Вот, сказала она, теперь честно.
Пауза опять затянулась. Злость ушла осталась усталость.
Я не прошу исчезать, продолжила она. Прошу: не приходи без приглашения. Не выясняй отношения. Не говори при всех такого, что забыть невозможно.
А если я хочу вас видеть? спросил он.
Значит, звони. Договаривайся. И если я говорю «нет» это не про нелюбовь. Это безопаснее для меня.
Слово «безопаснее» было как удар. Он вдруг понял: она строит жизнь не ради него, а чтобы защититься от него.
Антон поднялся.
Пойду чайник поставлю, сказал и пошёл к плите.
Владимир Сергеевич невольно следил за ним: как держит кружку, как открывает ящик. Привычка взгляд шёл первым.
Папа, сказала дочь, я не хочу, чтобы ты уходил отсюда с мыслью, что тебя прогнали. Но и притворяться, что ничего не было, не буду.
А что ты хочешь? спросил он.
Она задумалась.
Чтобы ты сказал, что понял, ответила она. Не «я хотел лучшего». Просто что понял.
Он смотрел на неё и чувствовал, как сопротивление во что-то ломается. Признать себя неправым значит лишиться привычных позиций. А он уже больше потерял.
Я понял, произнёс он, что мог тебя не раз заставить стыдиться меня. И что ты этого боишься.
Дочь не улыбнулась, но плечи её чуть опустились, словно она выдохнула.
Да, сказала она.
Антон вернулся, поставил чайник, достал чашки. Владимир Сергеевич отметил, что чайник совсем новый, без накипи. Подумал, что в этом доме всё будет по-другому. Нужно научиться быть просто гостем.
Я не знаю, что теперь, признался он.
Давай так: через неделю встретимся в центре, в кафе. На час, просто поговорим. Без Антона, если тебе так легче. Но и без твоих «экзаменов».
А домой к вам? спросил он.
Пока нет. Мне нужно время.
Он хотел возмутиться, но сдержался. Чувствовал как горько внутри, но и странно стало легче наконец всё названо.
Хорошо, кивнул он. В кафе.
Антон поставил перед ним чашку.
Сахар вам? спросил.
Нет, отказался Владимир Сергеевич.
Глотнул. Чай был горячий, обжёг язык. Смотрел на дочь и понимал: вчерашний день не вернуть, и требовать этого как требовать чужого.
Я всё равно считаю, так нельзя, сказал он тихо. Отец нужен на свадьбе.
А я считаю, что унижать нельзя, также тихо ответила она. У каждого своя правда.
Он кивнул. Это не было примирением. Это было признание, что правда теперь у каждого своя, и главной его больше не будет.
Когда прощались, дочь проводила до двери. Он надел куртку, поправил воротник. Хотел было обнять её не решился.
Я позвоню, сказал он.
Позвони, ответила она. И, папа если придёшь без звонка, не открою.
Он посмотрел на неё. В голосе не было угрозы только спокойная уверенность.
Всё понял, сказал он.
В лифте стоял один, слушал, как гудит кабина. На улице шёл к остановке, руки в карманах. Конверт с деньгами остался у них на столе, яблоки тоже. Следы его прихода были там, на чужой кухне.
Домой возвращался долго: автобусом до вокзала, потом электричкой. За окнами в сумерках мелькали те же гаражи, заборы, только теней стало больше. Смотрел на отражение и думал: семья, которую строил как крепость, оказалась не крепостью, а набором отдельных комнат, у каждой своя дверь, свой замок. Дальше прихожей его могут и не пустить. Теперь придётся стучать иначе.
