Я поставила последнюю тарелку и отошла чуть назад двенадцать приборов, двенадцать бокалов, двенадцать салфеток аккуратными треугольниками как учила мама. К восьми подтянутся Ивановы, позже Оля с мужем. Полный дом, шум, смех, как любила мама. Белая скатерть с вышитыми синими снежинками по углам тоже её, еще с приданого. Я гладила ткань ладонью и думала: третий год встречаю тут Новый год сама, без неё.
Бабушка Нина, а куда тринадцатый стул?
Я вздрогнула. Варя стояла в дверях крепко держала к груди стопку запасных тарелок, щеки румяные после мороза, значит, бегала во двор.
Какой тринадцатый? делаю вид, будто не понимаю.
Прабабушка всегда ставила. Для случайного гостя, говорит Варя, не мигая.
К окну отвернулась. Снег за стеклом крупный, тихий, ваты комьями ложился на подоконник. Такой снег мама обожала: «Он гостей приносит». Я никогда, признаться, не пыталась узнать, каких гостей она ждёт. Считала просто поговорка, просто привычка.
Прабабушки нет уже три зимы, Варя.
Вот именно.
Смотрела она как-то по-взрослому, без упрёка даже, просто с вопросом. Всего десять, но память у неё совсем не детская: все истории помнит, слушает всегда по-настоящему. Я давно не слушала. Всё дела, отчёты, учёт… Теперь спросить не у кого.
Ладно, принеси из кладовой, у стены стоит деревянный, уступила я наконец.
Варя лучезарно улыбнулась и убежала. А я открыла шкафчик, вытащила бархатную шкатулку мамины серьги, янтарь в серебре, единственные её. Виктор говорит идут мне серьги. Я же не ради красоты ношу: когда достаю, кажется, будто она рядом.
Глянула седина у висков, морщины, мне пятьдесят два. Мама как будто в моём возрасте выглядела моложе… Или так казалось?
Варя выставила тринадцатый стул у торца, по-маминому, прямо к двери. Хотела сказать, что это неудобно ведь спиной к окну, но промолчала: мама всегда именно так делала.
Прабабушка рассказывала, что был у неё брат дядя Геша. Ушел, когда ей двадцать семь, и не вернулся, сообщила Варя, расправляя салфетку.
Я замерла с салатницей.
Откуда знаешь?
Она рассказывала, когда я к ней ночевать оставалась. Темно, мы лежим, и она вспоминает про своё детство, про брата… Говорит, придёт когда-нибудь. Поэтому и стул ставила.
Получается, сорок лет мама ждать не переставала. Я думала: ну семейная традиция, ничего больше, просто доброта. А она ждала кого-то.
Почему мне не рассказывала?
Варя пожала плечами.
Наверное, хотела, чтобы ты сама спросила.
Я ни разу не спросила вот стыдно признаться… Знала маму как что-то данное, а о жизни её до моего рождения почти ничего. Теперь и узнать не получится.
В прихожей хлопнула дверь Виктор ввалился, снег стряхнул за ним Антон с Верой. Дом наполнился голосами, смехом, запахом пирогов Вера принесла свой, Антон разливал шампанское. Виктор обнял меня, поцеловал в висок.
Красиво всё, похвалил он.
Я улыбалась, развешивала пальто, ставила чайник, болтала про снегопады и пробки. Но взгляд возвращался к пустому тринадцатому стулу…
Звонок в дверь раздался к шести.
Мы как раз доели закуски, Антон что-то шутил, Вера смеялась, Виктор уже открыл вторую бутылку. Варя притихла задумчивая сегодня. И звонок, резкий такой.
Я открою! с места сорвалась Варя.
Я была в кухне, когда услышала:
Бабушка, тут человек!
Подошла на пороге старик: седая, спутанная борода, потёртое пальто, старая вязаная шапка, ботинки связанные веревкой. Типичный бездомный с вокзала. Только смотрел он не на нас, а на дом: на резные наличники, облупившееся крыльцо, на ель под окном с гирляндой. Как будто дом присматривал, вспоминал…
Здравствуйте, сказал тихо, хрипловато. Простите, замёрз сильно. Можно погреться?
Виктор тихо выступил вперёд:
Мы не подаём, но могу вынести горячего чаю… Подождите тут.
Пусть зайдёт, встала между нами Варя, и глаза у неё светятся. Бабушка, ты сама стул поставила. Для гостя.
Я вгляделась в старика. Он не просил, не жаловался и не клянчил просто стоял и смотрел на наш дом.
И тогда я заметила его руки.
Снял он варежки на указательном пальце дырка, ладони потрескавшиеся, но ногти чистые, стриженные, пальцы длинные, с мозолями, не как у бомжа руки человека, привыкшего к тонкой работе.
Заходите, сказала я. Новый год всё-таки. Не гнать же человека в мороз!
Виктор хотел возразить по лицу видно но я ладонь положила ему на руку. Как мама делала. Помогло.
Ну, ладно, только ненадолго, буркнул он всё же.
Старик прошёл в прихожую, огляделся, задержал взгляд на коридоре к кухне и на гостиной. Не знаю, показалось ли мне, что в глазах мелькнуло что-то знакомое.
Кухня справа? спросил он негромко.
Да, кивнула Варя. А вы откуда знаете?
В таких домах часто так. Простите, я давно не в быту.
Вели его в гостиную. Антон насупился не любит неожиданности. Вера с краю села. Только Варя улыбалась.
Посадили на тринадцатый стул. Он сел аккуратно, положил руки на колени.
Я сейчас принесу поесть, предложила Варя.
Спасибо, вы добры.
Голос чистый, с правильными интонациями, будто интеллигент, а не уличный.
Варя поставила перед ним тарелку: салат, картошка, кусок буженины. Он взял вилку руки у него работали тонко, ест медленно, аккуратно, будто мальчик из хорошей семьи
Как вас зовут? уселась напротив Варя.
Григорий.
Я чуть не выронила бокал. Григорий. Мамин брат… Но подумала: вдруг совпадение? Имя обычное.
А по отчеству?
Андреевич.
Я рефлекторно коснулась серёг холодок янтаря. Андреевич… У мамы папа Андрей был, дед мой.
Очень вкусно, сказал старик, двигая тарелку.
Ещё положить?
Нет, достаточно.
Сидел с прямой спиной, руки на коленях, смотрел на елочные игрушки, на звезду. Глаза выцветшие серо-голубые отдалённо что-то родное, что я долгие годы видела у мамы…
Ниночка, вдруг вырвалось у старика. Соль передайте, пожалуйста.
Так меня именовала только мама. В детстве. Никто, кроме неё и теперь никто за весь вечер.
Откуда вы знаете, как меня зовут?
Он дрогнул, на долю секунды замер.
Услышал случайно…
Но никто за столом не называл меня так. Я молча передала соль и разливала шампанское. Взгляд же косяком к стариковским рукам возвращался.
К полуночи Виктор поднял бокал: За семью, счастье, здоровье! Все чокнулись. Старик пил маленькими глотками; шампанского едва пригубил.
Куранты на соборной площади пробили полночь. Варя вскочила «С Новым годом!» Вера кинулась к Антону, Виктор поцеловал меня. А я смотрела на старика: он сидел, будто застыв, губы еле шевелились считал удары или молился?
Потом дети убежали звонить друзьям, Антон с Верой удалились танцевать, Виктор дремал. Я убирала со стола. Гость остался на стуле, спокойно.
Вдруг тихий скрип: старик поднялся, медленно подошёл к ёлке, потрогал звезду и сдвинул её чуть влево. На пару сантиметров.
Внутри у меня что-то оборвалось.
Этот жест… мама делала каждый год: обязательно повернёт звезду чуть влево. «Так надо, Ниночка, так правильно».
Почему вы это сделали? спросила я, замирая.
Он вздрогнул, обернулся.
Привычка.
Чья?
Долгая пауза.
Мы выросли в одном доме, тихо сказал он.
Сердце дрогнуло.
В этом доме? едва дышу.
Он кивнул.
Я медленно подошла сердце стучит оглушительно.
Кто вы?
Он отвёл глаза.
Здесь в углу была детская, глухо произнёс он. Окно во двор, зимой морозные узоры. Мы с ней смотрели на что похожи…
Там теперь кладовая, сказала я.
Я знаю. Мы с Зиной… голос дрогнул.
С кем?
Он отвернулся.
Ничего. Простите. Пойду на воздух.
Вышел без пальто.
Я сидела молча, потом накинула мамино пальто и вышла услед за ним.
Он сидел на скамейке, снег ложился на плечи и бороду, смотрел на дом.
Замёрзнете…
Не впервой, мягко отвечает он.
Я присела рядом, снег хлестал в лицо, ощущая пришло время говорить открыто.
Скажите… всё. Кто вы, зачем пришли, почему так поздно?
Долго молчал, разглядывал руки.
Зина была мне младшей сестрой… Я ушёл, когда ей двадцать семь, мне тридцать… голос дрожал. Поссорился с отцом, сказано было много тяжёлого… Ушёл думал, вернусь скоро, а потом годы, десятилетия, стыд стал невыносим. Решил пусть считают, что умер.
А мама?
Думал, она на отцовской стороне… Ни письма, ни звонка, ни слова не написал сам… Не смог решиться.
Она ждала вас. Каждый Новый год стул для гостя…
Он вдруг горько заплакал.
Сорок три года проходил мимо… Про мамину смерть узнал случайно газета старая на вокзале, некролог. Зинаида Андреевна Коваленко… Фотография… Я понял всё, поздно. Вот решил просто взглянуть хоть на её дом.
Я повернулась к нему:
Я не верю… Любой может сказку сочинить.
Он молчал, потом тихо произнес:
В кладовке в углу у окна, под старыми обоями надпись есть: «Здесь жили мы. Гриша и Зина, 1962».
Обои меняли…
Их пять слоёв, а на штукатурке должно быть… Мы на табуретке царапали.
Я бросилась в дом. Взяла нож стала поддевать у угла слоя обоев: бежевые, зелёные, голубые… И наконец штукатурка и детские буквы: «Здесь жили мы. Гриша и Зина, 1962».
Я обернулась, слёзы мешались со снегом.
Вы и правда дядя Геша.
Да, Ниночка, тихо отвечает он. Я и правда…
Мы заварили чай с чабрецом, открыли малиновое варенье из маминых запасов. До утра он рассказывал про Колыму, про Норильск, про вахты, тюрьму за глупость, бездомную жизнь и многие годы одиночества и боязни вернуться.
Я был часовщиком на Подоле руки помнят, мозоли остались, показал он ладони.
А серьги мамины? Янтарные?
Я ей их подарил на первое совершеннолетие, купил на собственную зарплату…
Мама действительно не снимала их, даже в больнице…
Я молчала, а он плакал беззвучно.
Нашла мамин шарф: серый, шерстяной, запах «Красной Москвы» родной, домашний.
Я укутала им дядю.
С Новым годом, дядя Геша.
Он прижал мою ладонь к своей щеке.
Она не дождалась… Три года не дожил. Поздно…
Поздно, но пришли. Она ведь этого ждала.
На рассвете зашла в гостиную: дядя Геша сидел на тринадцатом стуле, перед ним чай, рядом Варя, что-то рассказывает ему, он слушает, впервые на его лице настоящая улыбка.
Звезда на ёлке повёрнута точно на два сантиметра влево. Я теперь знаю почему их с мамой детский знак.
Антон с недоверием поглядывал со стороны, Вера хлопотала на кухне. Виктор подошёл, обнял сзади:
Он остаётся?
Да.
Ты уверена?
Он знает про надпись… так просто не узнать.
Ладно, вздохнул Виктор. Только если что…
Я улыбнулась. Дядя аккуратно держал чашку руки часовщика, руки брата.
Сорок лет мама ставила этот стул. Три года он пустовал хватит.
Варя воскликнула:
Бабушка, дядя обещал починить мои часы! Представляешь?
Я положила ладонь ему на плечо тот самый мамин жест.
С Новым годом.
Он поверх моей ладони накрыл своей.
Спасибо, Ниночка… Спасибо, что пустили.
И за окном опять пошёл крупный снег. Мама говорила такой снег всегда приводит гостей.
Она, как всегда, была права.
Сорок лет она ждала. Через три года после он всё же пришёл.
И теперь тринадцатый стул больше не будет пустовать.
