Чистая плита
Алёна. Иди сюда.
Не “пожалуйста”, не “когда закончишь”, а просто “иди сюда”, будто зовут собаку.
Она прислонила швабру у стены и вошла в кухню. Сергей сидел за столом, уткнувшись в телефон. Рядом, у окна, на своём обычном месте, сидела Анфиса Михайловна. Пила чай. По комнате тянуло варёной картошкой и теми лекарствами, которые свекровь принимала горстями с самого утра.
Мать говорит, опять плохо плиту отмыла, произнёс Сергей, не взглянув на Алёну.
Я вчера мыла.
Плохо мыла.
Анфиса Михайловна поставила чашку на блюдце с негромким стуком.
Я в доме к грязи не привыкла, сказала она тоном, каким обычно говорят про истину общепринятую. У меня всегда был порядок. Двадцать лет дом держала и всегда всё блестело, не было свинства.
Алёне было пятьдесят три года. Она стояла в кухне в резиновых перчатках, с мокрыми руками, и опять это слушала.
Покажи, где, сказала она. Сейчас отмою.
Вот именно, что покажи, вклинился Сергей. Сама не видишь?! Или тебе пальцем показывать на коленях надо?
Он сказал тихо, почти мирно но так, что слова били не мимо.
Алёна посмотрела на плиту. Та сверкала. Она её мыла вечером, скоблила полчаса после ужина. Плита чистая.
И вот тут что-то в ней оборвалось.
Не слёзы, не крик. Просто она переводила взгляд с этой белой плиты на Сергея с его гаджетом, на Анфису Михайловну с её блюдцем, и стало внутри так тихо-тихо, как перед тем, как что-то в тебе ломается окончательно.
Она сняла перчатки, положила их на стол.
Я это слышу двадцать семь лет, сказала она негромко. Хватит.
Сергей поднял взгляд. Анфиса Михайловна застыла с чашкой.
Что ты сказала? спросил Сергей.
Я сказала: хватит.
Она вышла из кухни. Зашла в комнату, достала из шкафа старый пакет “АТБ” и стала собирать вещи: документы, несколько свитеров, бельё да зарядку для телефона. Руки не дрожали что её саму удивило. Всё было ясно внутри, будто решение давно созрело.
Из кухни доносились голоса сперва глухие, потом громче.
Сергей, не слышишь, что ли? Останови её!
Сама иди, если хочешь.
Алёна застегнула куртку, взяла пакет, вышла в коридор. Обулась, открыла дверь.
Алёна! раздалось из кухни. Ты понимаешь, что делаешь? Без него ты никто! Никто, слышишь?!
Алёна закрыла за собой дверь. Осторожно, тихо.
На лестничной клетке пахло кошкой с пятого этажа и свежей известкой от ремонта. Она спустилась, вышла на улицу октябрь, угрюмый, сыро, шуршащие мокрые листья. Алёна остановилась у подъезда, сунула руку в карман.
Марина ответила на второй гудок.
Марин, сказала Алёна. Я ушла.
Пауза.
Откуда?
От Сергея. Совсем ушла. Некуда мне идти.
Три секунды тишины. Потом Марина сказала:
Адрес помнишь мой? Жди у подъезда. Приду через двадцать минут, дам код.
***
Марина жила на Пушкинской, в маленькой однушке, купленной семь лет назад, когда работала на вокзале и экономила каждую гривну. Повсюду в квартире полочки, цветы в кружках, магниты на холодильнике. Пахло кофе и ванилью.
Алёна сидела на диване, держа горячую чашку, Марина рядом, смотрит внимательно, не перебивает.
Рассказывай.
Да что рассказывать? Всё как всегда: плита не так, борщ пересолен, пол плохо вымыт. Смотрят как на бракованную вещь…
Это всегда было. Сегодня что?
Алёна думает, смотрит на тёмную чайную гладь.
Я посмотрела на плиту… Она чистая. А если не уйду сейчас не уйду никогда. Там и помру. Лягу, и всё. Даже не заметят по-настоящему.
Марина только налила ещё чаю и молчит.
В ту ночь Алёна долго не могла заснуть на диване под пледом. Слышала тишину настоящую, без телевизора за стенкой, без кашля Анфисы Михайловны. Без чувства “я должна сейчас сделать…”.
Не могла уснуть не от страха просто не знала, как это: лежать и ни за что не отвечать.
Потом всё-таки заснула.
***
Два дня телефон молчал. На третий Сергей написал: “Когда вернёшься?” Ни “извини”, ни “надо поговорить”. Просто “когда”, будто в командировке.
Алёна закрыла телефон и положила в карман.
И правильно, сказала Марина, видя всё. Не отвечай. Пусть теперь сам думает.
Он никогда не думал, ответила Алёна. Ему кажется: одумаюсь, вернусь. Всегда так думал.
А ты?
И в окно серый двор, мокрые авто и облезлые тополя.
А я теперь уйду.
Первые недели были странными. Алёна не знала, куда себя деть раньше всегда в семь утра вставала: завтрак сварить, разобрать, купить лекарства свекрови, из магазина прийти, опять убрать. Целый день. И всё равно “мало” и “плохо”.
Теперь просыпалась, а день пустой. Не к кому спешить. Это казалось невыносимым.
Марина, сказала она однажды утром. Мне дело нужно. С ума сойду.
Работу ищи.
Кем? Я вся жизнь дом вела.
Ты ведь художница.
Алёна усмехнулась. Коротко и печально.
В прошлом. После худграфа два года в издательстве была, потом замуж, и Сергей “зачем тебе? я зарабатываю”, а мама его “приличная женщина домом занимается”.
И согласилась.
Согласилась. Двадцать пять было, казалось забота.
Марина надела пальто, помолчала.
У меня акварельные краски остались племянница забыла. Возьми, попробуй.
Смысл?
Руки-то помнят.
***
Краски она нашла на дне шкафа, дешёвые, детские, с белочкой на коробке. Бумага там же блокнот для акварели. Алёна села за стол, долго смотрела на чистый лист.
Взяла кисть.
Сначала не шло: краска ложилась плохо, рука неровно, всё кривое. Три листа порвала. Потом перестала стараться просто мазала. Цвет. Форма.
Через час перед ней легла бумажка: осенний двор за Марининым окном. Сырые деревья, серое небо с розоватым просветом.
Смотрела и думала: вот. Это моё.
Не суп, не пол, не плита. Моё.
Вечером Марина увидела рисунок.
Это ты?
Я.
Хорошо же.
Всё криво.
Зато живое, сказала Марина. Вон сколько видел таких дворов, а этот хочется потрогать.
Алёна только кивнула. Рисунок не выкинула.
***
В квартире Сергея Николаевича между тем происходило то, чего он не ожидал.
Три дня ждал, что Алёна вернётся “куда она”? Всё очевидно: денег нет, работы нет, пристанища нет. Не пришла.
На четвёртый день тянуло пустым холодильником. Один пакет молока остался. На работу пошёл голодным.
Вечером мать сидела на кухне, смотрела на него медленно.
Поел, да?
Нет.
Я тоже. Ты принёс чего?
Нет. Не успел.
Значит, не ел и не принёс! отрезала Анфиса Михайловна. Я дожила до семидесяти семи, чтобы в доме хлеба не было!
Сама сходи, мама.
Пауза целая жизнь.
У меня колени и давление чтоб я в магазин? Ты мне…
Я работал, некогда.
А Алёна, по-твоему, не работала? С утра до ночи стряпала, а ты её выгнал!
Сергей повысил голос.
Я выгнал?! Сама ушла!
Потому что ты довёл! Говорила я тебе по-другому надо! Нет, ведь сам всё знаешь!
А сама каждый день ей капала: плита грязная, борщ не такой!
Я хозяйка! Моё право!
Моё жильё, между прочим, мама!
Смотрят друг на друга впервые никого между ними больше не оказалось, кто бы подставлялся под удар.
Сергей ушёл, хлопнув дверью.
Анфиса Михайловна осталась за столом. За окном темно. Она открыла холодильник, посмотрела на молоко и поставила обратно.
Села. Тихо, как не бывало тут при Алёне.
***
К ноябрю ударили морозы. Алёна уже три недели жила у Марины и понемногу отходила как человек, впервые вдохнувший холод на свободе. Словно слепит потом привыкаешь.
Рисовала каждый день. Купила хорошие краски. Марина нашла объявление: маленькая мастерская сдаётся на Мостовой, окна на север, деревянный пол, облупленные стены дёшево.
Алёна сходила посмотреть и поняла: вот оно.
Будешь снимать? спросила хозяйка, пожилая с платком на голове.
Буду.
Денег почти не было серьги продала, что родители на свадьбу давали. Сердце сжалось память, всё-таки. А потом подумала: о чём память?
Мастерская быстро стала своим местом. С утра приходила, раскрывала окно врывалась зябкая свежесть, пахло красками, деревом. Разносила бумагой, раскладывала банки, работала. Время летело.
Снова училась: дворы, яблоки, крошечные натюрморты. Всё сначала но рука помнила, только размяться нужно было после двадцати семи лет.
В декабре Марина звонит:
Слушай, у нас на вокзале выставку задумали, местных ищут. Я сказала о тебе. Несколько работ дашь?
Марин, я ж не художник, только начала.
Не лги. У тебя получилось я видела.
Любительщина.
Ты всю жизнь так думаешь. Хватит. Решайся.
Давай попробую.
***
Там Алёна и познакомилась с Алексеем Ивановичем.
Он на открытии оказался случайно приехал по делам, заселился, вышел в холл, а там выставка. Высокий, седина на висках, с ровными голубыми глазами. Долго стоял перед одной из работ зимний парк, лавочка, следы в снегу туда и обратно.
Алёна подошла поправить рамку и услышала, как он говорит едва слышно:
Так бывает. Пришли, посидели и разошлись.
Про следы? спросила она.
Он повернулся, не смутившись.
Да. Два человека как будто. Один? Не думаю: шаги петляют.
Я думала, одиночество, сказала Алёна.
Нет, тут двое, уверенно. Видите? Оба вернулись, только разными путями.
Она посмотрела на рисунок снова.
Может, и так.
Потом говорили двадцать минут. Оказалось, он из Коростеня, брат к ремонту позвал а сам мастер: дерево, электрика, сантехника умеет всё. Вдова нет, двое взрослых сыновей. Слушает внимательно и ни разу не взглянул на телефон.
Непривычно до дрожи.
На прощанье спросил:
У вас визитка есть?
Нет. Я не делала никогда.
Тогда телефон дайте, можно?
Она дала. Долго думала потом: зачем?
Три дня прошло пишет: “Добрый вечер. Алексей, мы говорили о следах на снегу. Купил бы вашу картину, если не занята.”
Она не продала. Он приехал, сам завернул аккуратно, спросил: “Есть ещё посмотреть?”
Позвала в мастерскую. Он смотрел молча, вдумчиво. Взял ещё два рисунка.
Хорошо у вас выходит, сказал.
Я долго не рисовала.
Почему?
Она пожала плечами.
Так жизнь вышла.
Он кивнул и не стал расспрашивать дальше.
***
Сергей позвонил в январе. Документы ещё не подала.
Звонил вечером, когда Алёна заканчивала натюрморт ветки и свеча на столе.
Алён… произнёс он.
Да?
Ну… как у тебя?
Хорошо.
Молчание.
Мама болеет.
Пусть поправляется.
Может придёшь разок в неделю, по дому помочь?
Алёна поставила кисточку.
Сергей, я ушла. Я не живу там. И помогать не буду.
Но ты ещё жена.
Формально.
Вернись. Надо поговорить.
Двадцать семь лет не говорили, а слушала я. Теперь не буду.
Всё это ты преувеличиваешь.
Может быть. Но всё равно не вернусь.
Положила трубку, и руки не дрожали. Даже удивительно.
Подумала, что люди, пожалуй, скажут: “Ну, бросила мужа”. Но внутри каждый день учиться жить заново.
***
Деньги всему научилась заново. Работы продавались редко, подработка открытки, портреты. С помощью Марины завела страницу в интернете, пошли первые заказы.
На жизнь хватало много не было, но хватало.
Это ощущалось как богатство.
Алексей приезжал иногда к брату заезжал и к ней. Пили кофе в маленьком кафе, гуляли по заснеженным улицам, говорили: о детях, о мастерах, о масле вместо акварели. Он никогда не торопил и не толкал.
В какой-то миг Алёна поняла, что ждёт его. Когда нет в мастерской стало чуть тише.
Марина, призналась она. Алексей… Я боюсь.
Почему хорошее надо бояться?
Привыкла если хорошо, после обязательно плохо.
Не у всех же так?
Она долго думала над этим.
И решилась сама первой написать: “Помните, обещали взглянуть на новый этюд? Приезжайте в субботу!”
Он приехал, посмотрел картину, похвалил. Затем пригласил:
Не хотите завтра поехать? Есть старый монастырь под городом. Зимой там красота.
Алёна согласилась.
***
О том, что у Сергея дома, слышала от соседки Раисы Григорьевны с третьего этажа.
Алёна, у них там ад слышно, как мать на него: “Должен был удержать!” А он ей орёт в ответ. Вчера чуть не милицию вызывала.
Слушала, и не было никаких эмоций только слабая тоска. Не злорадство, не радость. Так бывает.
Им плохо теперь не от скуки по Алёне а потому что некому уже выносить удары. Всё друг на друга.
В феврале Раиса Григорьевна сообщила, что Анфису Михайловну увезли сердце, давление.
Алёна поставила чайник, думала: звонить бы. Всё-таки годы. Всё-таки человек.
Но потом решила: не надо. Всю жизнь “надо” жила. Пусть теперь сам.
***
Март принёс капель. Алёна прогуливалась через базар с сумкой, выбирала овощи к завтраку. Мельком подумала: вот бы написать базар весной, цвет, шум, люди…
И тут увидела Сергея. Шёл хмурый, с пакетом, смотрел в телефон. Постарел, подумала она. Или раньше не замечала плечи опущены, лицо серое.
Ждала, что почувствует. Страха? Злости? Желания спрятаться? ничего.
Сергей заметил её.
Алёна, тихо сказал.
Сергей, спокойно.
Он подошёл.
Как ты?
Хорошо.
Похудела.
Может.
Мама в больнице. Сердце…
Слышала. Пусть выздоравливает.
Он помолчал, переложил пакет.
Ты не вернёшься?
Нет, просто. Я уже живу.
Ответить ему больше нечего оказалось. Алёна купила зелени, хлеб и пошла сердце у неё билось ровно.
Вот и победа не потому что ушла, а потому что сердце не дрожит.
Пришла домой. Дом это теперь мастерская. Так уже и называет.
***
В апреле подала на развод сама, через ЗАГС. Сергей не спорил, встретились у нотариуса, разошлись. Квартиру не делила не хотела ни вещей, ни стен. Марина переживала: мол, зря, можно было отсудить. Алёна лишь улыбалась.
Мне нужна не квартира, а новая жизнь.
А деньги?
Заработаются.
Летом с Алексеем виделись уже часто: то она к нему в Житомир, то он приезжает. У него дом частный, сад смородина, яблоня. Впервые приехав, Алёна долго стояла у яблони в цвету.
Красота, сказала.
Жена садила ещё, Алексей просто ответил. Восемь лет, как её нет, а яблоня цветёт.
Стояли рядом.
Алексей Иванович, а не страшно? Снова близость, доверие?
Страшно, честно отвечает. Но жизнь не повод отвернуться от счастья.
Алёна рассмеялась неожиданно для себя.
Мудро.
Я просто привык по-простому.
***
Осенью, ровно через год после ухода, они с Алексеем сидели вечерами у него на кухне. Он чинил ящик у стола, она с набросками и кружкой кофе рядом.
Тихо, тепло, пахло яблоками и свежим хлебом.
Алёна, не поднимая головы, переезжай ко мне?
Здесь?
Здесь. Тут у тебя окно восточное будет под мастерскую.
Она молчит.
Могу подумать?
Конечно.
Не поторопишь?
Нет.
Почему?
Алексей закрыл ящик, сел рядом.
Потому что с возрастом понимаешь всему своё время. А взрослого человека принуждать глупо.
Хорошо, сказала она.
Подумаешь или переедешь?
Перееду.
Он кивнул. Молча взял свой чай. Сидели в хорошей тишине.
***
Прошло ещё полгода.
Алёна жила у Алексея, но мастерскую на Мостовой не бросала. Приходила работать туда трижды в неделю. Окно в доме Алексея стало её вторым местом: утренние наброски, мягкий свет.
Работы покупали понемногу чаще. Она так и не прославилась, да и не стремилась было просто своё: люди, заказы, интерес. Не громко, не много, но своё.
О Сергее слышала изредка: Раиса Григорьевна звонила, Анфису Михайловну после больницы выходят плохо, Сергей нанял помощницу, работает, вечерами дома. Жизнь тянется.
Алёна слушала о нём, думая, как раньше его настроение было её погодой, а теперь она сама себе хозяйка. Тюрьмою оказалось то, что сама держала закрытым изнутри.
Теперь небо иное.
Декабрь настал. Утро, приходит в мастерскую затемно, ставит чайник. За окном валит снежок мягко.
Звонит Марина:
Привет, как?
Работаю.
Тут есть идея галерея художников ищет к весенней выставке. Веришь? Видели твою страницу, хотят поговорить. Дать контакт?
Алёна записывает.
Марин… они же серьёзных хотят. А у меня нет ни имени, ни выставок.
У тебя сто работ за полгода. Это несерьёзно?
Ну…
Позвони. Просто поговори.
Ладно.
Положила трубку, в окно посмотрела: двор белый, как чистый холст.
Налила чай, взяла кисть рисует снег. А позвонит потом, позже, когда этот снег словит.
***
Вечером зашёл Алексей. Готова?
Ещё пять минут.
Сел у стены, молчит. Смотрит, как она работает взгляд добрый, внимательный.
Через пять минут кисти убраны.
Готово, говорит она.
Здорово вышло, кивает он.
Снег трудно писать он не белый: то голубой, то розовый, только не белый.
Никогда бы не подумал, удивился Алексей.
Кажется проще простого, а смотришь и не видишь.
Вышли: на улице мороз и тишина, воздух свежий.
Алексей, вдруг сказала Алёна. Галерея звонила, про выставку приглашают. Не знаю, идти ли.
Хочешь?
Хочу. Только страшно.
Что страшно?
Что не так скажут, что я не художник.
Он идёт рядом, руки в карманах.
Самое страшное ты уже прошла. Там, где твой голос был ничего не стоил. Ушла с одним пакетом. Вот это да. А тут ну не возьмут, да и всё.
Она остановилась, посмотрела на него.
Вот ты умеешь прямо.
Он усмехнулся.
Пойдём, замёрзнем.
Шли по скрипящему снегу, мимо фонарей, к дому.
Алексей Иванович…
Да?
Спасибо.
За что?
Что никогда не говоришь “должна” и “надо”.
Он подумал.
Взрослый сам знает, что ему надо. Я только рядом… Подсказать разве.
Вошли в дом: пахнет яблоками, деревом.
Алёна на кухню, включила свет: стол, два стула, окно в сад. На подоконнике её блокнот.
Открыла и увидела вчерашний набросок: кухня, мужчина с отвёрткой, женщина с чашкой, окно, за окном сад.
Сейчас дорисовать снег только и осталось.
Она взяла карандаш.
