Больше не жена
Толик, окликнула меня Валентина, мелькнув в дверях, ты сегодня давление мерил? Таблетку выпил?
Господи, Валя, ну не приставай ты со своим давлением! проворчал я, не отрываясь от экрана телефона. Мне через час на совещание. Где моя голубая рубашка? Погладила?
Я же вчера три штуки тебе погладила, вздохнула она. А ту, ты сам сказал, в химчистку там пятно было.
Как всегда, всё путаешь. Нельзя тебе ничего доверить! Ладно, давай любую. И чай покрепче сделай, а то твой ромашковый пить невозможно.
Она напрягла плечи, но молча ушла на кухню.
За окном промозглый ноябрь. Бархатная серость луганского неба, напротив девятиэтажка с неяркими желтыми прямоугольниками окон у редких, кто ещё не спит. Валентина Сергеевна Козаченко, пятьдесят шесть лет, стояла у плиты. Кипяток загудел в стареньком эмалированном чайнике облезлое горлышко держалось чудом. Сменить чайник она собиралась ещё весной, но, как обычно, было не до того.
Засыпала крепкий чёрный чай в толстую кружку так я люблю. Собрала бутерброды хлеб, масло, сыр, корочки аккуратно срезала: желудок мой последнее время выносит только самое мягкое. Нарезала помидор зимой помидоры как картон, но хоть витамины. Всё поставила на поднос и понесла мне.
Я, Анатолий Петрович Козаченко, пятьдесят восемь лет. С три месяца как начальник отдела в заводоуправлении, до этого был обычный инженер, как двадцать лет и полагается. Получилось повышение плюс четыре тысячи гривен, отдельная комната, и вдруг совсем иначе себя ощущаешь.
Поставь сюда, буркнул я, не отрывая взгляд от телефона.
Валя поставила поднос. Пару секунд помолчала.
Толик, всё-таки выпей таблетку. Вчера ведь жаловался голова…
Вчера болела, сегодня нет. Всё, иди, мне надо позвонить.
Она вышла, постояла у вешалки, где на крючке занимало моё тёплое пальто, её старенькая куртка и зонт со сломанной спицей. Постою, помолчу. Потом тряпку в руки, протёрла подоконник. Чем себя занять не понятно.
Так было уже почти месяц, с тех пор как я вернулся из корпоративного семинара в окрестностях Харькова, бодрый, с новой причёской, подтянутый Валя даже тогда удивилась, мол, ожил муж. Я и вправду стал иной: еда уже не та, борщ солёный, котлеты суховатые, гречка не для меня, начальника. Валя когда спросила, не ослышалась ли, глянул я на неё так, будто вслух что-то несуразное сказал.
Валя, ну хватит уже «по-старинке». Люди нормально питаются: рыбу запекают, нету этих ваших салатов один раз в год…
Стала всё делать по-новому, на ужин рыба, салаты. Сидел, ел молчал. Но на следующий день был хмур и сказал вдруг:
У Вади́ма Семёновича жена не работает занимается только домом и выглядит видишь сам!
Промолчала. Сказать могла бы многое. Например, что она тоже не работает давно, что всю жизнь домом занимается, бегает за рецептами, ходит в аптеку, стирает, всё готовит. Но не стала, всё равно уже привычка.
А потом случилось то, что перевернуло всё.
Два дня назад прихожу поздно, Валя как раз куриный суп снимает с плиты, чуть укропа, никакой жирности у меня холестерин теперь. Заходишь пахнет уютом, морковью.
Почему так долго? выглянула она.
Задержался, пробормотал я, разуваясь тут же в прихожей, ботинки кучу.
Суп готов. Садись.
Зашёл, поморщился у кастрюли.
Опять куриный?!
У тебя же холестерин, доктор…
Сам знаю! Только надоела эта больничная еда.
Она разлила по тарелкам. Я поел молча ушёл. Тарелку не унёс. Она всё помыла, вытерла. Потом зашла сказать: «Компот хочешь?»
Я что-то листал в телефоне, на экране мелькнуло розовое, телефон прикрыл. Она спросила я глаза поднял и, сам удивившись своему голосу, произнёс:
Валь, посмотри на себя.
Что?
Ты в зеркало глянь. Волосы висят, халат клетчатый ты как деревенская бабка.
За стеной бурчал телевизор у соседей видимо новости.
Толя, тихо сказала она.
Что Толя? Я правду тебе говорю. Теперь корпоративы, встречи жена должна выглядеть, чтобы не стыдно.
Встречи? Ты никого не звал три месяца.
Потому что стыдно! У Сергея Николаевича жена загляденье: стильная, ухоженная. А ты поспела.
Анатолий… впервые за годы она употребила полное имя. Тебе шестьдесят скоро. Мне пятьдесят шесть. Эти годы не скроешь.
Вот именно, психанул я, встал, как будто этим аргумент усилю. Я вот спортом занялся, а ты всё дома, ничем себя не занимаешь… даже…
Целый день дома, ровно повторила она. Приняла к сведению, Толя.
И, не громко, прикрыв за собой дверь, пошла кухню убирать. Всё делала спокойно, как робот. А внутри, чувствую, что-то сдвинулось.
Ночью я заснул быстро, а Валя не спала лежала, смотрела в потолок, пока я сопел. Думала: все эти годы точно не жизнь, а режим: в шесть встаёт, готовит, по врачам, в аптеку, таблетки отслеживает, без машины всё такси с её карточки платили, чек записывала, чтобы не забыть. И вот итог слышит в свой адрес «стыдно, как бабка, все вокруг лучше».
Она думала и думала. К часу ночи, как сама потом рассказывала, решила для себя: хватит.
Ни разборок, ни сцен, ни «уйду» просто больше не быть незаметным ресурсом, не краном, который открыли попользовались закрыли. Теперь сам.
Наутро встала, как обычно в шесть, только чай себе романашковый, крепкий не стала делать, а свой любимый, заварила. Села с телефоном. Посмотрела сайт дорогой парикмахерской возле метро тысяча триста гривен за стрижку, никогда туда не ходила записалась на среду. Нашла бесплатные курсы скандинавской ходьбы вторник, четверг в парке на Шевченко, записалась.
Вышел я на кухню ни бутербродов, ни помидоров, как обычно, только чашка. Хлеб в хлебнице, масло в холодильнике.
Завтрак? смотрю ей в глаза.
Всё есть бери сам, не отрывается от телефона.
Я промолчал сам сделал чай, сам поел. Ушёл, не сказав ничего.
В среду, гляжу Валя с новой стрижкой, волосы мелированные, аккуратно подстрижены, лицо посвежело. Спокойная, тихая. Я отметил про себя, но ничего не сказал. Она тоже.
Закончились мои таблетки от давления «Энап». Всегда Валя вовремя бегала в аптеку, заранее. Сейчас стоит пустая пачка на тумбочке и всё. Словно намекает: сам разберёшься. Сперва не понял, потом полез, ищу таблетку пусто.
Валя! Таблетки где?!
Знаю, что закончились. Ты взрослый человек, сам купи.
Что поделать, сам пошёл, купил.
Я не сразу понял, что она не назло это делает. Просто перестала быть незаменимой обслугой.
Валя записалась в парк там подружилась с Ниной и Раисой, смеялись, дышали воздухом, научилась ходить с палками, как молодёжь. Мы сидели дома наполовину как чужие люди. Я по-прежнему приходил с работы, на кухне иногда сам себе делал яичницу, чувствовал себя беспомощным подростком.
В субботу встречалась со своей подругой по бухгалтерии в кафе впервые за годы. Пришла домой светлая, спокойная.
Где была? по привычке буркнул я.
С Зиной встретилась.
На лице ни злости, ни страха.
Почти не замечал, как всё меняется. Она стала жить своей жизнью рисует акварелью в библиотеке, купила себе приличные сапоги зимой, костюм к весне, даже крем для лица недавно новый купила, дорогой, не тот аптечный.
Я же ходил, сникший по квартире. С таблетками сам себя запутывал то забыл выпить, то двойную дозу схватил. Валя не напоминала. На мои просьбы помочь объясняла, как взрослому: открой интернет, закажи, туда набери
Я заметил, что в ней появилось спокойствие, которого раньше не было. Не кислотное, не злое а ровное, будто в ней что-то встало на место.
Приходил домой кухня будто не для меня: готовила, что самой нравилось, не моё бесконечное диетическое меню. Рубашки стирала вместе с остальным, не выделяя отдельно. На упрёки про пельмени только пожимала плечами.
Всё чаще она исчезала по вечерам ходила в парк, на акварель, в театр. Однажды даже съездила на две недели к сыну в Екатеринбург, впервые за десять лет одна, без меня. Я остался сам, почувствовал, как мало умею стал делать себе бутерброды, один раз даже картошку сварил.
В какой-то момент у меня появилась женщина Лена, молодая офисная сотрудница, познакомились на работе. Было увлечение, лёгкость, звонки в туалете. Но очень быстро всё прекратилось ей нужен был другой мужчина, не мой возраст, не мои таблетки. Она быстро исчезла. Я остался ни с чем, даже не обидно просто пусто.
К марту стало хуже давление, таблетки, суета. Валя всё так же спокойно учила меня записываться к врачу, сама не бралась. Я привык к ней-заботливой, теперь всё иначе. Просил она направляла к необходимому номеру телефона.
Когда сын приезжал с семьёй, Валя встречала радостная, готовила вкусно, показывала свои рисунки. Сын удивился, как она похорошела. Я сел в тень, молча.
Тихо проходили недели: Валя жила, я существовал. Иногда в разговоре пробегал жар она больше не терпела криков, а я не знал, на что напасть.
Но всё равно внутренне я ждал, надеялся, что она как обычно, возьмёт всё на себя. Вместо меня. Особенно, когда догнало здоровье.
Однажды вечером мне стало действительно плохо давление запредельное, грудь давит, тяжело дышать. Валя не суетилась, как прежде, врачи сразу сказал, что скорая нужна.
Я, даже не стесняясь, попросил:
Валь, позвони…
Она посмотрела мне в глаза и ровно сказала:
Тебе плохо вот телефон, набирай 103.
Я с трудом поверил всегда ведь делала, решала, заботилась. Теперь свой выбор, свои силы. Позвонил, говорю: «Скорая, Луганск, такая-то улица, давление…» голос всё дрожал.
Когда приехали врачи, спросили: «Жена поедет?» она спокойно, не обиженно, а по-зрелому: «Я нет. Заботьтесь».
Я уехал в больницу. Она дома осталась, ромашковый чай себе налила.
Лежа под капельницей, думал: тридцать с лишним лет Валя была моим тилом, спиной, поддержкой, а я надломил это не замечая, и заметил только тогда, когда вернуться было нельзя.
Теперь знаю: уважение не то, что выражается словами, а каждодневным делом. Если не беречь уйдёт даже самое близкое.
Этот год научил меня простому: нельзя относиться к человеку как к обслуге, даже если вы прожили целую жизнь вместе. У каждого есть граница терпения. Когда её переступают прежнего не вернуть. Теперь у нас другая жизнь. Параллельно, но честно. И это тоже опыт.
