Были времена, когда середина декабря в небольшом городке на просторах средней полосы России встречала путника не щедрыми сугробами, а коварной сыростью, промозглым ветром и редкой снежной пеленой, едва прикрывающей черную землю. Автовокзал, старый, как сама жизнь, казался островком замершего времени все здесь было пронизано запахом старого кофе из буфета, свежей карболки и какой-то особой тоски. Сквозняки завывали меж стеклянными дверями: очередной порыв ветра врывался внутрь, приводя с собой порцию усталых людей с замерзшими скулами.
Я, Инна Андреевна, оказалась тогда на этом автовокзале лишь по воле необходимости. Командировка в Ярославль закончилась раньше срока, и теперь меня ждала домой в Москву долгая дорога с двумя пересадками. Первая именно здесь, в холодном унылом зале ожидания.
Билет аж на вечерний рейс. Время тянулось невыносимо вязко, холод полз под подкладку даже дорогого пальто. Не была я в этих краях больше десяти лет; всё вокруг казалось уменьшившимся, выцветшим немым и безразличным ко всему, что сейчас наполняло мою реальную жизнь вдали от провинциальной глуши.
Каблуки четко отбивали гулкие удары по выщербленному кафелю, и чужеродность моя ощущалась остро: нарядная светлая шинель, приглаженные волосы еще не выбивались из прически после долгой дороги, кожаная сумка, висящая на плече.
Взгляд мой приученный оценивать и отсекать скользил по знакомым типажам: за сонным киоском скучала продавщица, старик с женой делили булку, потирая озябшие пальцы, из угла смотрел в никуда уставший мужчина в вытертой куртке. Отчужденность висела между мною и остальными они не смотрели враждебно, просто отмечали: не своя. Да и сама я ощущала себя на этом пятачке чужим элементом. Потерпеть, переждать и утро непременно встретит меня в любимой столичной квартире с паром в батареях и светом дорогих настенных бра, где не бывает промозглой пустоты.
И вдруг будто вынырнув из воздуха мой путь пересек пожилой человек.
Мужчине было, наверное, под семьдесят. Лицо обычное, не примечательное, обветренное. Куртка чистая, но штопаная, шапка-ушанка с драными ушами он сжал в руках. Он не перегородил проход, а просто стоял растерянно, словно внезапно отказавшись далее быть невидимкой. Тогда он заговорил неожиданно ровным, почти лишенным голоса тоном:
Простите, барышня Не скажете, где здесь водички можно испить?
Вопрос повис в морозном воздухе между явным и растерянным. Я машинально махнула в сторону киоска, где за стеклом рядами стояли пластиковые бутылки.
Там, в ларьке, обронила я, проскальзывая мимо и ощущая нарастающее раздражение. Подумаешь, воды… Архаизмы и просьбы, будто век минувший. Сам ведь видит?
Он кивнул едва заметно, поблагодарил и не двинулся с места. Стоял, опустив голову, словно собираясь с силами для самого обычного шага. Это неловкое, почти детское замешательство заставило меня невольно задержаться, взглянуть повнимательнее.
Увидела я тогда не его одежду и не возраст. Я увидела кольца пота на висках, которые скатывались по холодной щеке, дорожку на губах бледных, почти синеватых, увидела, как пальцы судорожно мнут ушанку, а стекленящийся взгляд смотрит сквозь пол. Тут все внутри дрогнуло. Спешка и раздражение рухнули, уступая место чему-то, что зародилось где-то глубоко и вырвалось наружу.
Вам нехорошо? спросила я впервые за много лет мой голос прозвучал без железной отстранённости, по-простому, как в детстве. Я не пошла дальше, наоборот шагнула к нему.
Он взглянул мне в глаза: там не было ожидания, только стыд и растерянность.
Давление В голове будто вата, выдохнул мужчина и веко дрогнуло, будто устоять на ногах уже чудо.
Дальше я действовала словно во сне: крепко, но мягко взяла его под локоть.
Присаживайтесь. Не стойте. Сейчас вот сюда, тихо и властно направляла к ближайшей лавке, что недавно собиралась пройти.
Усадив его, сама села перед ним на корточки, забыв о приличиях, собственном виде.
Сидите. Обопритесь Дышите, спокойно, не спешите.
Тут я вскочила и понеслась к киоску, вернулась с бутылкой воды и пластмассовым стаканчиком.
Вот, пейте помаленьку.
Из кармана пальто вытащила платочек, обтерла ему лоб будто самого родного человека в жизни. Вся я в тот миг была сосредоточена только на нем на сбитом дыхании, слабом пульсе под рукой.
Помогите, пожалуйста! отчетливо и громко прозвучал мой голос в зале. Не мольба, а команда: Мужчине плохо! Вызовите «скорую»!
Что-то дрогнуло в сонном ожидании зала. Старушка первая протянула драгоценную упаковку валидола, мужчина из угла бодро набирал номер на телефоне. Из киоска вышла продавщица. Собрались те, кто только что сливался с интерьером поездной суеты. Теперь они были не фоном, а общностью, сжившейся с чужой бедой.
Я сидела рядом, брала его за руки и тихо разговаривала, будто он мой дед. В этот момент не было ни столичной карьеры, ни отчужденности. Я стала человеком, который просто был рядом. И этого оказалось достаточно. Достаточно для жизни.
Вскоре у входа завыла сирена, по рассохшемуся линолеуму гулко прозвучал топот зашли фельдшеры в синих куртках с красными крестами.
Что произошло? деловито, но не холодно спросила женщина-фельдшер, опускаясь рядом с мужчиной. В движениях опыт и спокойствие.
Я рассказала спокойно, почти как на планерке, но голос мой звучал совсем иначе было в нем и изнеможение, и облегчение:
У мужчины сильное головокружение, слабость, пот. Дали воды, валидол. Вроде стабильно.
Пока я говорила, второй фельдшер измерял давление и светил в глаза. Мужчина пришел в себя настолько, что смог шепотом назвать имя, лет и что обычно принимает.
Правильно всё сделали. Сейчас довезем в приёмное, пусть врачи проверят, кивнула мне фельдшер.
Мужчина с трудом поднялся, опираясь на медиков, но успел поискать меня взглядом среди собравшихся, потом тихо сказал:
Спасибо, доченька Может, вы мне жизнь спасли.
Я лишь кивнула, тщетно пытаясь найти слова. Смотрела, как его ведут к выходу к учебно-белому уазику «скорой». Кто-то недовольно буркнул: «Закройте дверь, сквозит!» когда очередной порыв вломился в зал.
Дверь захлопнулась, сирена стихла где-то вдали. Вокзал снова отошел в привычное забытье. Люди вернулись к своим лавкам, каждый на своём месте.
Я стояла смотрела на свои руки, а на ладони осталась красная вмятина след от сжатой ручки сумки. Прическа растрепалась, подол дорогого пальто был забрызган и смят, но я даже не думала об этом.
Пошла к умывальнику. Ледяная вода обжигала, но возвращала к действительности. В потрескавшемся зеркале увидела измученные глаза, спутанные волосы, лицо живое, не отполированное карьерой. То самое, которое давно перестала узнавать: с тревогой, состраданием, изнеможением.
Вытерлась, вернулась в зал. До автобуса было больше часа. Купила бутылку воды у той самой продавщицы для себя. Сделала глоток. Простая вода вдруг стала напоминанием о чем-то главном: о связи между людьми, неожиданно возникшей там, где еще недавно виделся лишь фон для своего успеха.
И не были лица этих людей красивыми напротив, утомленные, усталые, обеспокоенные. Но я раньше не видела таких настоящих лиц: живых.
Глядя на свое отражение в мутном стекле, в мятом пальто, впервые за много лет я ощущала себя именно настоящей. Не образом, а человеком, способным заметить чужую тревогу и не пройти мимо.
Села на лавку, рядом с бутылкой воды. Зал вновь погрузился в знакомую, вязкую немоту, но уже казалось, что мир изменился. Я заметила с каким вниманием передает стакан чая продавщица старушке с тростью; как мужчина подхватил коляску молодой матери детали вдруг заиграли новыми красками, спокойно и не громко свидетельствуя о незримых законах помощи.
Открыла телефон. Пришли рабочие сообщения что-то о сбое в отчетах. Раньше это вывело бы меня из себя. Сейчас же: «Перенесите на завтра. Всё решим», быстро написала я, и убрала телефон.
Я вспомнила простую, но почти утраченную истину: маски нужны, ведь жить без них невозможно. Но под маской всегда должно что-то жить, дышать. Иногда, как сегодня, оно прорывается и становится единственно важным.
Сегодня, на этом промозглом ветру, моя маска дала трещину. И сквозь неё вышло то, что всегда жило где-то подо льдом: тревога за чужого, готовность присесть на грязный пол ради минуты помощи, стать среди своей важности просто девушкой, способной поддержать, а не руководителем из большого города.
Быть человеком не значит быть без масок, без ролей. А значит помнить, что все эти роли ничто по сравнению с живым существом внутри. Иногда нужно позволить ему выйти наружу. Пусть хоть ненадолго. Чтобы хоть кому-то протянуть руку.
