Įdomybės

Лучший подарок для мамы: белоснежная плита, семейные разногласия и новая жизнь без предательств

Подарок для мамы Сергей, нужна твоя помощь с подарком для мамы. Екатерина отложила телефон и повернулась

“Когда последняя капля: что произошло, когда муж спросил жену, смотрела ли она на себя в зеркало — и неожиданная реакция изменила их жизнь”

Ты вообще давно себя в зеркало видела? негромко спросил муж. Ответ жены оказался неожиданным.

Įdomybės

НЕ СМОГЛА ПОЛЮБИТЬ – Девчонки, признавайтесь, кто из вас Лиля? – с озорной улыбкой на нас с подругой смотрела незнакомая девушка. – Я Лиля. А что? – растерянно спросила я. – Держи письмо, Лиля. От Володи, – незнакомка достала из кармана халата помятый конверт и вручила его мне. – От Володи? А где он? – удивилась я. – Его перевели в интернат для взрослых, – ответила она. – Ждал тебя, Лиля, как какого-нибудь чуда. Всё глаза проглядел. А письмо дал проверить, чтобы ошибок не было. Не хотел Володя, чтоб ты над ним посмеялась. Ну, мне пора, скоро обед, я здесь педагогом работаю, – бросила она с грустной ноткой, вздохнула и поспешила прочь. …Мы с подругой Светой как-то гуляли и случайно зашли на территорию незнакомого учреждения. Нам было по шестнадцать, лето, беззаботные каникулы, душа требовала приключений. Сели на удобную лавочку, болтаем, смеёмся. И вдруг к нам подходят двое парней. – Привет, девочки! Скучно вам? Может, познакомимся? – протянул мне руку Володя. – Лиля, а это Света. А ты как зовёшься? – спросила я второго парня. – Леонид, – тихо отозвался он. Ребята показались нам какими-то старомодными, слишком правильными. Володя вдруг серьёзно заявляет: – Девочки, зачем вы такие короткие юбки носите? А у Светы декольте совсем откровенное. – Ой, мальчики, не заглядывайте куда не положено, – засмеялись мы со Светой. – А то глаза расползутся не туда. – А как не заглядывать? Мы же мужчины! А ну-ка, вы ещё и курите? – не унимался Володя. – Курим, но только балуемся, – шутя ответили мы. Тут мы и заметили, что у ребят проблемы с ногами. Володя едва ходил, а Леонид сильно хромал. – Вы здесь лечитесь? – поинтересовалась я. – Да. Я на мотоцикле попал, а Леня неудачно прыгнул со скалы в воду, – привычно ответил Володя. – Скоро ведь нас выпишут. Мы поверили – тогда мы и не догадывались, что ребята – инвалиды детства, обитатели интерната. Для нас они сочиняли легенды о своих ранах – аварии, драки, падения… Володя и Леонид оказались необыкновенно интересными, умными, начитанными. Мы стали навещать их каждую неделю – и жалость тут была, и желание узнать что-то новое. Наши короткие встречи превратились в привычку: Володя вручал мне цветы с клумбы, Леня стыдливо дарил Свете оригами, сделанное своими руками. Садились всей компанией на лавочку: Володя рядом со мной, Леонид около Светы, и видно — ей нравилось его застенчивое внимание. Беседовали ни о чём, много смеялись. Лето прошло незаметно. Наступила осень, начался выпускной класс. Мы с Светой и думать забыли о Володе и Лене. …Прошёл последний звонок, выпускной бал, наступило лето надежд. И вот мы опять пришли к интернату, решили навестить ребят. Присели на знакомую лавочку – ждали Володу и Леню с цветами и оригами. Но прождали напрасно. Вдруг из двери выходит та самая девушка-воспитатель и вручает письмо от Володи. Я тут же вскрываю конверт: «Любимая Лилия! Ты мой весенний цветок, моя недосягаемая звезда! Я влюбился с первого взгляда, встречи с тобой были мне дыханием и жизнью. Полгода жду тебя у окна – ты забыла обо мне. Жаль так! Пути наши разные. Но ты показала мне настоящую любовь. Помню твой нежный голос, улыбку, ласковые руки. Как мне плохо без тебя! Мне и Лене недавно исполнилось по восемнадцать. Нас весной переведут в другой интернат. Вряд ли свидимся… Душа моя плачет! Надеюсь, я со временем переболею тобой… Прощай, дорогая!» В конверте – засушенный цветочек. Мне стало стыдно и больно от того, что ничего не изменить. В голове крутилось: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Я не знала, что в душе Володи бушуют такие страсти. Но ответить ему взаимностью не могла — не было у меня к нему высоких чувств. Только дружеский интерес и немного кокетства. Не думала, что мой флирт станет для Володи настоящим пожаром любви. …Прошло много лет. Письмо от Володи потемнело, цветок рассыпался, но я помню наши невинные встречи, весёлые разговоры, Володины шутки. …У этой истории есть продолжение — Света захотела понять непростую судьбу Лени. Его родители отказались от него за «нестандартность» — одна нога короче другой. Света окончила педвуз, работает с детьми-инвалидами, а Леонид стал её мужем. У них двое взрослых сыновей. Володя, как рассказывал Леня, долго жил один. Когда Володе было около сорока, его мать приехала в интернат, увидела сына, заплакала, забрала его к себе в деревню. Дальше его следы затерялись…

НЕ СМОГЛА ПОЛЮБИТЬ Девочки, признавайтесь, которая из вас Марина? спросила молодая женщина с озорной

Įdomybės

018

Вернуться домой вопреки всему: История Виктора Петровича, его борьбы за право на собственное жильё, любви к собаке Барсику и неожиданной дружбы с Валентиной, после предательства дочери – путь к счастью и новому дому в российской глубинке

Я очень хочу домой, сынок Виктор Петрович вышел на балкон, закурил крепкую «Беломорину» и присел на старую

Įdomybės

032

«Прости меня, сынок, сегодня не будет ужина», – вскрикнула мама… Миллионер услышал — Мама… я хочу кушать. Людмила сжала губы, чтобы их не задрожать. Матвейке всего четыре года, а её живот уже понимает язык, которому не должен учиться ни один ребёнок: язык голода, который никакие обещания не утешат. Она гладила сына по волосам одной рукой, другой держала лёгкий, почти смехотворно маленький пакет с пустыми пластиковыми бутылками, собранными за день. — Скоро что-нибудь поедим, родной, — прошептала она. Но ложь щипала ей горло. Она врала слишком часто в ту неделю. Не по привычке, а ради выживания. Потому что правду ребёнку сказать — всё равно что уронить его на голый пол без матраса. Супермаркет сиял огоньками к Новому году: гирлянды, весёлая музыка, люди толкали тележки, набитые продуктами. Пахло свежим хлебом и корицей — для Людмилы это был запах роскоши. Москва была красивой в этот вечер, словно нарядила праздничное платье… А она шла в потрёпанных ботинках, аккуратно, чтобы Матвей не заметил её страха. Матвей остановился перед горой сдобных пирогов, завернутых в блестящую бумагу. — В этом году купим один? Как тогда, с бабушкой… В прошлом году. Людмила почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Тогда мама была жива. Тогда она работала уборщицей в квартирах, и хотя ничего не было, стол всегда накрывали, а крышу над головой не затягивал холод, как в машине, где они спали уже две недели. — Нет, родной… не в этом году. — Почему? Потому что мир может рухнуть без предупреждения. Потому что температура сына важнее любой рабочей смены. Потому что начальник уволит за одни сутки прогула, даже если в эту ночь твой ребёнок горит у тебя на руках в больничной палате. Потому что аренда не ждёт, еда не ждёт и боль тоже. Людмила заставила себя улыбнуться. — Сегодня мы поступим иначе. Пойдём, поможешь сдать бутылки. Они шли между рядами, где всё будто говорило «да», но это «да» было не для них: соки, печенье, шоколад, игрушки. Матвей смотрел на всё широко раскрытыми глазами. — Можно мне сегодня сок? — Нет, солнышко. — А печенье? Шоколадное… — Нет. — А простое… Ответ прозвучал жёстче, чем хотела мама, и она увидела, как лицо Матвея потускнело — как будто в нём погас маленький огонёк. Её сердце снова разломилось. Сколько раз оно сможет разбиться, прежде чем исчезнет? Дошли до автомата для сбора бутылок. Людмила вставила одну, потом вторую. Механический звук, цифры медленно росли. Десять бутылок — десять маленьких шансов. Машина выдала чек. Двадцать пять рублей. Людмила смотрела на него, как будто он смеялся над ней. Двадцать пять — накануне Нового года. Матвей держал маму за руку с надеждой, от которой сердце болело ещё сильнее. — Теперь за едой, да? Мне очень хочется кушать. Что-то в сердце Людмилы сдалось. Ещё минуту назад она держалась за этот мир зубами, но взгляд сына, полный доверия, сломал её сопротивление. Врать больше не могла — не сегодня. Повела его к отделу овощей и фруктов. Красные яблоки сияли, апельсины и помидоры — как драгоценности. Среди чужого изобилия она опустилась на колени перед Матвеем, взяла за руки. — Матвей… Маме надо сказать тебе кое-что трудное. — Почему ты плачешь, мам? Людмила даже не заметила, как плачет. Слёзы текли сами, будто тело знало раньше, чем она, что сил больше нет. — Сынок… прости меня. В этом году… нет ужина. Матвей нахмурился, не понимая. — Мы не поедем кушать? — У нас нет денег, мой хороший. Нет дома. Мы спим в машине… Мама потеряла работу. Матвей смотрел на еду вокруг, словно не верил глазам. — Но… тут есть еда. — Есть. Но не наша. И тогда Матвей стал плакать. Не громко, а тем тихим плачем, что жжёт сильнее всякого крика. Его маленькие плечи дрожали. Людмила обняла его отчаянно — будто могла сжать крепко и сотворить чудо в своих руках. — Прости… прости, что не могу дать тебе больше… — Простите, пожалуйста. Людмила подняла глаза. Охранник смотрел на них, смущённый, будто бедность была пятном на блестящем полу. — Если не собираетесь ничего покупать, вам нужно уйти. Вы мешаете другим покупателям. Людмила поспешно вытерла лицо, смущённая. — Мы уходим… — Сейчас, пожалуйста… — Нет, пусть останутся, — голос раздался сзади, твёрдый, спокойный. Людмила обернулась, увидела высокого мужчину в строгом костюме, с сединой на висках. Пустая тележка, уверенная походка. Он глянул на охранника, не повышая голоса, но с такой уверенностью, что тот отступил. — Это моя семья. Я пришёл за ними, чтобы вместе сделать покупки. Охранник посмотрел на потрёпанные вещи Людмилы, на Матвея — голодного, на безупречно одетого мужчину, задумался и… проглотил сомнения. — Хорошо, простите… — пробормотал он и ушёл. Людмила стояла в оцепенении — не знала, поблагодарить или сбежать. — Я не знаю, кто вы, и нам ничего не нужно… — Нужно, — ответил мужчина. Сказал не жёстко, а по-настоящему. Посмотрел прямо в глаза. — Я всё слышал. И никто не должен голодать в Новый год. Особенно ребёнок. Он присел, улыбнулся Матвею: — Привет, я — Степан. Матвей прятался за мамой, но посмотрел боком. — А тебя как зовут? Молчание. Степан не настаивал. Просто спросил: — Скажи… если бы сегодня на ужин можно было всё, что пожелаешь, что бы выбрал? Матвей посмотрел на маму, просил разрешения. В глазах мужчины не было насмешки, жалости — только обычное человеческое тепло. — Можешь отвечать, родной, — шепнула мама. — Котлеты… с пюре и огурчиком, — прошептал Матвей. Степан кивнул так, будто получил важный приказ. — Отлично. Мой тоже любимый ужин. Пойдём, помогай мне. Он пошёл, катя тележку. Людмила — за ним, сердце грохотало: ждала подвоха, условий… Но не было ни условий, ни унижений. Степан наполнял тележку мясом, картошкой, панировкой, салатом, соком и фруктами. Всё, что показывал Матвей, тот добавлял не считая, не глядя на цену. На кассе он расплатился легко, как за чашку кофе. Людмила увидела итоговую сумму — больше, чем заработала за две недели работы. — Мы не можем принять это… — попыталась сказать она, дрожа. Степан серьёзно посмотрел на неё. — То, что вы сказали сыну… никто не должен произносить это вслух. Позвольте мне вас угостить, прошу. На автостоянке Людмила пошла к старенькой «семёрке» тёти Веры. Машина выглядела особенно жалко рядом с чёрным «Мерседесом» Степана. Он всё понял одним взглядом: заспанный задний ряд, плед, маленькая сумка с вещами. — Куда поедете дальше? — спросил он. Молчание. — Никуда, — призналась Людмила. — Мы ночуем тут. Степан поставил пакеты, провёл рукой по волосам, будто вдруг вся реальность навалилась. — В моём отеле есть ресторан. Сегодня он открыт. Пойдёмте поужинайте со мной. А дальше… посмотрим. Но эту ночь вы не проведёте в машине. Он дал визитку: Гостиница «Император». Людмила держала бумагу, как раскалённую. Когда Степан ушёл, Матвей дёрнул её за рукав: — Мам, мы идём. Там будут котлеты! Людмила посмотрела на сына, на машину, на визитку. Выбора не было. И, сама того не зная, соглашаясь на тот ужин, открывала огромную дверь — которая могла стать спасением, а могла разбить окончательно. Ресторан был другой мир: белые скатерти, тёплый свет, музыка, живые цветы. Матвей цеплялся за маму. Людмила, в старой одежде, казалось, что все смотрят на неё — хотя никто не замечал. — Это мои гости, — сказал Степан официанту. — Заказывайте всё, что хотите. Сначала Матвей ел осторожно, будто боялся, что тарелку отнимут. Потом всё быстрее, с той давней голодной жадностью, которую не лечит одна ночь. Людмила смотрела с комом в горле: сын говорил «вот это вкуснее всего на свете», а она видела в этом фразу всю свою трагедию. Степан не расспрашивал сразу. Говорил про простое, спрашивал сына про динозавров. Матвей показал из кармана старую фигурку — тернозавра с потёртыми лапами. — Это Рекс. Он охраняет меня ночью. Степан взглянул с пронзительной грустью. — Тернозавры — самые сильные. Потом, когда сын съел шоколадку на десерт, Степан спросил осторожно: — Людмила… как вы оказались здесь? И Людмила рассказала свою историю: умершая мама, потерянные работы, больница, выселение, отец, ушедший, когда Матвей был малышом, и не вернувшийся. Степан слушал так, будто каждое слово для него что-то подтверждало. — В моём отеле нужны уборщицы. Официальный контракт, фиксированный график, всё прозрачно. Есть корпоративные квартиры для сотрудников. Маленькие, но приличные. Людмила смотрела с подозрением — даже надежда пугала. — Почему вы это делаете? — Потому что нужны работники, — сказал он, и добавил тихо: — и потому, что дети не должны жить в машине. На следующий день Людмила пришла снова. Менеджер Ирина провела обычное собеседование, без сенсаций. Через три дня Людмила с Матвеем впервые вошли в квартиру с настоящими окнами. Матвей бегал по комнатам, как будто открыл новую планету. — Мам, это правда наше? — Да, родной… наше! В первую ночь Матвей спал в кровати, но просыпался и плакал — проверял, здесь ли мама. Под подушкой Людмила нашла печенье. Сын запасал еду — вдруг голод вернётся. И тогда она поняла: бедность не уходит сразу с новым местом. Она живёт внутри, как фоновый шум. Степан появлялся иногда, приносил книги, говорил с Матвеем по-настоящему, гонял с ним мяч. И на день рождения принёс огромный торт-динозавр. Матвей загадал желание вслух — без стеснения: — Хочу, чтобы дядя Стёпа был с нами всегда. Чтоб не уходил никогда. Степан присел, глаза стали влажными. — Я очень постараюсь, чтобы исполнилось. Проблема пришла из-за сплетен… и дошла до того, кому не стоило знать. Биологический отец, Андрей, появился вечером в холле отеля, пахнущий пивом с фальшивой улыбкой. — Я за своим сыном пришёл. Имею право. Людмила едва дышала. Степан стал перед ней, словно стеной. Андрей кричал, угрожал, вопил о судах. И привёл: документы на посещение, совместную опеку. В бумагах Людмила — женщина «с сомнительной репутацией», Степан — «работодатель», который «давит» на ребёнка. Всё звучало красиво, а было ядом. Первая встреча под надзором — кошмар. Матвей не отпускал ногу Степана, Андрей пытался схватить сына, тот кричал. В ту ночь — одни кошмары. Матвей плакал, боялся, что его заберут, что больше не увидит маму, что потеряет «папу Стёпу». — Я тоже бы хотел стать твоим папой, — признался Степан на рассвете, садясь к сыну. — Очень хочу. — Так почему не можешь?.. Ответа не было. Только трудный путь. Адвокат сказал прямо: если они поженятся, Степан сможет начать процесс усыновления. Тогда семья перед судом будет стабильной. Страх Людмилы был огромен, но росло уже другое — с каждым месяцем: Степан остался не из обязательства. Остался потому что любит. — Это не будет ложью, — сказал он днём, голос дрожал. — Я тебя полюбил, глядя, как ты мама. А его — полюбил сразу. По-другому не получается. Людмила, выжившая через годы, не позволяя себе мечтать, ответила «да» — слёзы были не о поражении, а о новом: облегчении. Свадьба была простой — роспись, свидетель Ирина, Матвей, серьёзный в маленьком костюме, нёс кольца как сокровище. — Теперь мы настоящая семья! — крикнул сын, когда их объявили мужем и женой. Все смеялись сквозь слёзы. Суд стал настоящим испытанием. Андрей в костюме — сознательный «жертва». Степан рассказывал про ту новогоднюю ночь, про Людмилу, просившую прощения, что нет ужина, про то, что не сможет забыть это. Людмила рассказала о четырёх годах тишины и исчезновения. Судья смотрел всё: бумаги, больничные, где Андрей не появлялся, отзывы от детсада, отеля, ролики домашних вечеров и завтраков. Потом попросил поговорить с Матвеем один на один. Людмила чуть не упала в обморок. В кабинете судьи — сок, печенье, и самый честный ответ: — Мы раньше жили в машине, было плохо. Теперь у меня есть комната, еда, мама смеётся. — Кто твой папа? — спросил судья. Матвей не колебался: — Стёпа. Мой папа — Стёпа. Другой… я не знаю. Он заставляет маму плакать. Не хочу, чтобы мама плакала. Когда судья объявил решение, время застыло. Полная опека — Людмиле. Встречи под надзором, только если сын захочет и кратко. Степану — разрешение на усыновление. Андрей ушёл злой, кричал угрозы, но они исчезли в холле и не вернулись. Не просил встречи, не хотел сына — а лишь контроля и денег. Не получив, исчез. На ступенях суда Матвей стоял между двумя родителями, держимый в объятии, в котором не было больше страха. — Значит, я навсегда с вами? — спросил он. — Навсегда, — ответили оба. Через пару месяцев пришёл сертификат об усыновлении — со всеми печатями, которые лишь подтвердили то, что Матвей знал сердцем. Матвей Андреев. Степан его оформил в рамку, повесил на стену — как награду в важнейшей битве. Поменяли квартиру на дом с садом. Матвей сам выбрал комнату, поставил там Рекса, хотя иногда носил его с собой «на всякий случай». Не потому, что сомневался, а потому, что маленький испуганный мальчик внутри ещё учится: безопасность бывает настоящей. Однажды в субботу Степан предложил сходить в тот же супермаркет — тот самый, что в ту новогоднюю ночь. Вошли вместе, за руки. Матвей прыгал, болтал, выбирал апельсины, яблоки и хлопья с динозавром на коробке. Людмила смотрела и впервые чувствовала то, что считала невозможным: покой. В отделе фруктов Матвей остановился в том же месте, где мама когда-то плакала на коленях. Взял яблоко, аккуратно положил в тележку и произнёс гордо: — Для нашего дома! Людмила быстро моргала — чтобы не заплакать. Степан сжал её ладонь. Молча — ведь иногда самое важное не говорят, а просто чувствуют. В тот вечер они втроём ужинали за своим столом. Матвей шутил про сад, Степан поддерживал, будто это лучшие шутки в мире, а Людмила смеялась громко, впервые не чувствуя тревоги внутри. Потом, как всегда, Степан читал три сказки. Матвей уснул на второй — с Рексом на груди. Людмила ещё долго стояла в дверях, думала о той женщине, что просила прощения за отсутствие ужина, спала в чужой машине, жила не ради счастья, а ради выживания. И понимала: иногда в самом трудном моменте человеческая доброта может запустить цепь чудес. Чудес не киношных, а настоящих: работа, крыша над головой, свежий хлеб, сказки перед сном, рука помощи. И главное — ребёнок, который больше не голоден и не боится, потому что наконец обрел то, чего заслуживал с рождения — семью, которая не уйдёт.

Прости меня, сынок, сегодня ужина не будет крикнула мама. А миллиардер услышал. Мама я голодный.

Įdomybės

046

Свекровь смеялась над тем, что моя мама убирает чужие квартиры… а теперь она сама убирает у меня дома.

Свекровь моя всегда насмешливо говорила о том, как мама работает уборщицей в чужих квартирах…

Įdomybės

0181

— Ты вообще помнишь, когда в последний раз смотрела на себя в зеркало? — спросил Алексей. Ответ Марины поменял всё Алексей допивал утренний кофе на московской кухне и с тоской наблюдал за женой. Марина собирала волосы в детскую резинку с котятами — ну прямо как у первоклассницы. А ведь соседка Ксюша всегда ходит яркой, свежей, с роскошным ароматом французских духов и каблуками, отплясывающей по лестничной клетке. — Знаешь, — вдруг сказал Алексей, откладывая телефон, — иногда кажется, что мы живём будто просто как соседи. Марина замерла с мокрой тряпкой в руке. — Ты о чём вообще? — Да ни о чём. Просто подумал… когда ты в зеркало в последний раз смотрела? В этот момент Марина посмотрела на мужа — так внимательно, что у Алексея всё внутри перевернулось. — А ты когда в последний раз смотрел на меня? — спросила она тихо. Молчать стало неловко. — Марин, ну без драм! Я только хочу сказать, что женщине надо всегда выглядеть сногсшибательно. Вон на Ксюшу глянь — твоя ровесница же. — Ксюша, да? — Марина каким-то новым голосом произнесла. И Алексей вдруг понял — Марина что-то очень важное почувствовала. — Лёш, — сказала она после паузы, — я, пожалуй, съеду к маме на недельку. Обдумаю твои слова. — Да пожалуйста, поживём отдельно, всё обдумаем, но я тебя не выгоняю! — Знаешь, прямо сейчас нужно посмотреть на себя в зеркало, — Марина повесила тряпку, пошла собирать чемодан. Алексей остался думать: «Вот чего я всегда хотел», но почему-то было совсем не радостно. Три дня жил как на каникулах: кофе медленно, вечера с сериалами — полная свобода, никаких семейных драм. Вечером встретил Ксюшу у подъезда, ту самую — с пакетами из «Азбуки Вкуса», в идеальном платье. Он пригласил её на кофе «по-соседски». Она согласилась — завтра вечером. Всю ночь планировал — какую рубашку выбрать, какой парфюм. А утром позвонила Маринина мама, Людмила Васильевна: Марина заберёт вещи в субботу, когда тебя дома не будет. Ключи оставит у консьержки. — Как это — заберёт вещи? — А ты что думал? — голос мамы был ледяным. — Дочь моя не будет ждать, пока ты определишься, нужна она тебе или нет. Алексей ничего особенного не говорил — так считал он. Но они уже всё решили без него. Кофе с Ксюшей прошёл странно: она мила, смеётся, но руки отодвигает. — Алексей, вы женаты, я не могу. Сегодня вы отдельно, а завтра?.. Алексей поднялся домой — пустая квартира встретила тишиной и запахом одиночества. В субботу специально ушёл — не хотел видеть, как Марина увозит вещи. Но к трём часам так трясло от любопытства, что вернулся. У подъезда — машина, за рулём незнакомец. Марина выходит не с резинкой, а с красивой заколкой, в синем платье, с макияжем. Он не верил — это его Марина? Или другая? — Марин! — крикнул он. Она обернулась, спокойно и красиво. — Привет, Лёша. — Это что… ты? Марина улыбнулась. — Я, просто ты давно на меня не смотрел. — Мы можем поговорить? — О чём? Ты же сам говорил — женщина должна быть сногсшибательной. Я и стала. — Я не это имел в виду… — А что хотел? Чтобы я стала красивой только для тебя? Любила себя — но не настолько, чтобы уйти от мужа, который не замечает? Марина продолжила: — Я перестала за собой следить — не потому что ленивая, а потому что стала невидимкой в собственном доме. — Хотел жену-невидимку, которую можно поменять на яркую модель… — Нам пора, — сказала Марина, — Владимир ждёт. — Кто такой Владимир? — Человек, который меня видит. Мы познакомились в фитнес-центре рядом с мамой. В 42 я впервые пошла на спорт. — Марин, не уходи! Я был дураком! — А ты помнишь, когда говорил мне, что я красивая? Когда спрашивал: как у меня дела? Алексей не мог ответить. Владимир завёл машину. — Лёша, ты мне помог увидеть главное: если я сама себя не вижу — никто меня не увидит. Марина уехала — и с ней уехала его жизнь. Полгода спустя Алексей встретил её в торговом центре. Марина теперь с дочерью Владимира, счастливая, стильная, лёгкая. — Знаешь, Лёш, ты ищешь женщину яркую, но удобную. Умную, но не настолько, чтобы замечать твои взгляды на других. Такой женщины не бывает. — Марина, пойдём, — позвала Настя. — Папа ждёт в машине. — Удачи тебе, Лёш. Марина ушла. Алексей стоял среди полок, думал: Марина права. Он ищет несуществующую женщину. Вечером он налил себе чай, понял: иногда потеря — единственный способ узнать, что счастье не в поиске удобной жены, а в умении видеть настоящую женщину рядом.

А ты когда последний раз сама на себя смотрела? спросил Саша. Алена почему-то вдруг замерла.

Įdomybės

042

— А тебе и не должно быть за столом. Ты нам должна подавать! — заявила свекровь. Я стояла у плиты в утренней тишине кухни — в помятой пижаме, с небрежно собранными волосами. Запах поджаренных хлебцев и крепкого кофе наполнял воздух. На табурете у стола сидела семилетняя дочка, уткнувшись в альбом, старательно выводила занавески фломастерами. — Опять свои диетические хлебцы печёшь? — раздался за спиной голос. Я вздрогнула. В дверях стояла моя свекровь — женщина с каменным лицом и голосом, не терпящим возражений. На ней был халат, волосы туго заколоты в пучок, губы — сжаты. — Я, между прочим, вчера обедала чем придётся! — продолжила она, хлопнув полотенцем по краю стола. — Ни супа, ни нормальной еды. Яйца можешь сделать? По-людски, а не по своим этим… модным прихотям! Я выключила плиту и открыла холодильник. В груди закрутилась тугая спираль злости, но я её проглотила. Не при ребёнке. И не в пространстве, где каждый сантиметр словно повторял: «Ты здесь лишь временно». — Сейчас будет, — выдавила я и повернулась, чтобы не было видно, как дрожит мой голос. Дочь не отрывала взгляда от фломастеров, но боковым зрением настороженно наблюдала бабушку. «Поживём у моей мамы» Когда муж предложил переехать к его маме, звучало вроде логично: — Поживём у неё — только ненадолго. Максимум два месяца. Всё равно рядом с работой, скоро одобрят ипотеку. Она не против. Я засомневалась. Не потому, что была в конфликте со свекровью. Нет. Мы держались друг с другом вежливо. Но я знала истинное положение вещей: две взрослые женщины на одной кухне — это минное поле. А моя свекровь — человек, которому жизненно необходимы порядок, контроль и моральные оценки. Выбора, по сути, не было. Старую квартиру мы быстро продали, а новая ещё строилась. И вот мы втроём переехали в двушку к свекрови. «Временно». Контроль стал рутиной Первые дни прошли спокойно. Свекровь была подчеркнуто вежлива, даже поставила дочке отдельный стульчик и угостила пирогом. Но уже на третий день появились «правила». — В моём доме порядок! — объявила она за завтраком. — В восемь — подъём. Обувь — только в тумбе. Продукты — согласовывать. Телевизор потише, я чувствительная к шуму. Муж отмахнулся и улыбнулся: — Мам, мы ненадолго. Потерпим. Я кивнула молча. Но слово «потерпим» стало звучать как приговор. Я начала исчезать Прошла неделя. Потом ещё одна. Режим ужесточился. Свекровь убрала с стола рисунки ребёнка: — Мешают. Сняла мою клетчатую скатерть: — Непрактично. Мои хлопья с полки исчезли: — Давно лежат, наверно, испортились. Шампуни мои «перенесла»: — Не путались тут. Я чувствовала себя не гостем, а человеком без голоса и права голоса. Моя еда — «неправильная». Мои привычки — «лишние». Моя дочь — «слишком шумная». А муж твердил одно и то же: — Потерпи. Это её дом. Она всегда такая. Я… день за днём теряла себя. От той спокойной, уверенной женщины почти ничего не осталось. Теперь только бесконечное подстраивание и терпение. Жизнь по правилам, которые мне не принадлежат Каждое утро я вставала в шесть, чтобы первая занять ванную, сварить кашу, собрать ребёнка… и не попасть под раздачу свекрови. Вечером готовила две ужины. Один для нас. Один «по стандарту» для неё. Без лука. Потом с луком. Потом — только в её кастрюле. Потом — только на её сковороде. — Я же не многого хочу, — укоряла она. — Просто по-нормальному. Как положено. День, когда унижение стало публичным Однажды утром едва успела умыться и включить чайник, как в кухню ввалилась свекровь, будто так положено — заходить без стука. — Сегодня ко мне придут мои подруги. В два часа. Ты дома — значит, подготовь стол. Огурчики, салатик, что-нибудь к чаю — просто так. «Просто так» у неё означало — стол как на праздник. — А… я не знала. Продукты… — Купишь. Я тебе список составила. Ничего сложного. Я оделась и пошла в магазин. Купила всё: курицу, картошку, укроп, яблоки для пирога, печенье… Вернулась. И начала готовить без передышки. К двум часам всё было готово: стол накрыт, курица румяная, салат свежий, пирог — золотистый. Пришли три пенсионерки — аккуратные, с укладками и духами «из прошлого века». И сразу стало ясно: я — не «участник компании». Я — «обслуживающий персонал». — Иди, иди… сядь тут, рядом с нами, — улыбнулась свекровь. — Чтобы нам подавать. — Подавать? — переспросила я. — А что такого? Мы все в возрасте. Тебе не трудно. И вот опять: с подносом, с ложками, с хлебом. «Подавай чай.» «Дай сахару.» «Салат закончился.» — Курица сухая, — бурчала одна. — Пирог подгорел, — добавила другая. Я сжимала зубы. Улыбалась. Собирала тарелки. Лила чай. Никто не спросил, хочу ли я сесть. Или просто вздохнуть. — Как хорошо, когда есть молодая хозяйка! — лживым теплом объявила свекровь. — Всё держится на ней! И тогда… что-то внутри меня сломалось. Вечером я сказала правду Когда гости ушли, я перемыла всю посуду, убрала остатки, выстирала скатерть. Потом села на край дивана с пустой чашкой в руке. За окном темнело. Ребёнок спал, свернувшись клубком. Муж рядом — уткнулся в телефон. — Слушай… — сказала я тихо, но твёрдо. — Я больше так не могу. Он поднял взгляд, удивлённый. — Мы тут как чужие. Я тут человек, который только всех обслуживает. А ты… ты это видишь? Он не ответил. — Это не дом. Это жизнь, где я всё время подстраиваюсь и молчу. Я тут с ребёнком. Не хочу терпеть ещё месяцы. Надоело быть удобной и незаметной. Он кивнул… медленно. — Понял… Прости, что не увидел раньше. Будем искать квартиру. Снимем хоть маленькую, зато свою. И мы начали искать уже той же ночью. Наш дом — пусть и скромный Квартира была маленькая. Хозяин оставил старую мебель. Линолеум скрипел. Но когда я переступила порог… стало легко. Словно наконец-то вернулся мой голос. — Вот… приехали, — вздохнул муж, ставя чемоданы. Свекровь ничего не сказала. Не попыталась нас остановить. Не знаю, обиделась или поняла, что перегнула. Прошла неделя. Утро начиналось с музыки. Дочка рисовала на полу. Муж варил кофе. Я смотрела на это и улыбалась. Без нервов. Без спешки. Без «потерпи». — Спасибо тебе, — однажды сказал он, обняв меня. — Что не промолчала. Я посмотрела ему в глаза: — Спасибо, что услышал. Теперь у нас не идеальный быт. Но это — наш дом. С нашими правилами. С нашим шумом. С нашей жизнью. И это — настоящее. ❓А ты как считаешь: если бы оказалась на месте этой женщины, смогла бы прожить «временно» или ушла бы уже в первую неделю?

А тебе не надо садиться за стол. Ты должна нам подавать! заявила моя тёща. Я стоял у плиты в утренней

Įdomybės

023

Праздник для мамы: как неподходящий подарок от мужа едва не испортил семейный день рождения и что вышло из семейной драмы с плитой, косметическим сертификатом и тайной путёвкой в Турцию для сестры

Подарок для мамы Серёжа, мне нужна твоя помощь с подарком для мамы. Екатерина отложила смартфон и повернулась