Įdomybės

У него со мной особенные отношения, никак не сравнить с тем, что было с ней

25сентября, 2024г., запись в дневнике Кто это? спросила я, когда телефон Димы лежал на кухонном столе

Бывший вдруг появился в субботу днем с огромным букетом цветов, коробкой шоколадных конфет, пакетом подарков и той самой обаятельной улыбкой, которую я не видела уже несколько месяцев. Я решила, что он пришёл извиниться или поговорить о том, что осталось между нами несказанным. Было странно, ведь после расставания он был холоден, будто я ему совершенно чужая. Как только он зашел, сразу начал говорить о том, как скучал, как много думал обо мне, что я «женщина всей его жизни» и что он осознал свои ошибки. Он говорил так быстро, словно учил эти слова наизусть. Я молча слушала его, не понимая, откуда вдруг столько нежности после месяцев тишины. А потом он подошел ближе, обнял меня и сказал, что хочет «вернуть всё, что было нашим». Во время разговора он достал флакон духов, браслет и коробочку с письмом — всё выглядело очень романтично. Затем принялся убеждать меня, что нам нужно попробовать ещё раз, что он меняется ради меня и хочет всё делать правильно. Мне стало не по себе — всё напоминало сказку, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Да и раньше он никогда не был так внимателен. Правда открылась, когда я предложила ему сесть и спросила прямо, зачем он пришёл. Тогда он начал путаться, сказал, что у него «небольшие проблемы с банком», что ему нужен кредит на «бизнес ради нашего общего будущего», и что ему не хватает лишь одной подписи — моей. В этот момент я поняла, почему он явился столь любвеобильным и с такими подарками. Я заявила, что ничего подписывать не стану. Тогда его лицо моментально изменилось. Улыбка исчезла, он с раздражением бросил цветы на стол и начал кричать, как я могу ему не доверять, что это «шанс всей его жизни». Он говорил так, будто я ему что-то должна. И даже нахально добавил, что «если я его ещё люблю», должна помочь. Всё развалилось так же резко, как началось. Поняв, что меня не переубедит, он сменил тактику. Стал жаловаться, что без этого кредита он «пропал», что если помогу, он «официально вернётся ко мне» и мы сможем «начать всё с чистого листа». Говорил это с поразительным равнодушием, смешивая примирение с корыстью. Тогда я окончательно осознала, что все подарки, цветы и красивые слова — не что иное, как спектакль ради моей подписи. В конце, когда я снова твёрдо отказалась что-то подписывать, он собрал почти все свои подарки: забрал шоколад, духи и даже браслет. Только цветы остались валяться на полу. Уходя, обозвал меня неблагодарной и сказал, чтобы потом не говорила, что он не пытался спасти наши отношения. Захлопнул дверь так, словно я осталась в долгу перед ним. Вот так их «примирение» длилось ровно пятнадцать минут.

Мой бывший объявился в субботу после обеда на пороге стоял с гигантским букетом роз, коробкой конфет

Įdomybės

Моя сестра уехала в командировку, и на три дня я осталась отвечать за свою пятилетнюю племянницу, Соню. Всё шло тихо и спокойно—пока не настал ужин. Я приготовила ароматное рагу из говядины, поставила перед Соней тарелку, а она будто бы не замечала её, просто сидела и смотрела на рагу, словно его не существовало. Я осторожно спросила: «Соня, почему ты не ешь?» Она опустила взгляд и тихонько прошептала: «Мне сегодня можно кушать?» Я улыбнулась, пытаясь её приободрить, и сказала: «Конечно, можно». В тот же миг Соня разрыдалась. Сестра, Ольга, уехала ранним понедельничным утром — в руках ноутбук, на лице уставшая родительская улыбка, которую невозможно снять. Даже не успела закончить напоминания про лимиты на мультики и режим сна, как Соня, обливаясь слезами, обхватила Ольгу за ноги, будто пыталась физически не отпустить маму. Ольга осторожно освободила себя, поцеловала её в лоб и пообещала, что вернется очень скоро. Входная дверь закрылась. Соня осталась стоять в коридоре, всматриваясь в пустое место, где только что была мама. Она не плакала и не капризничала, просто погрузилась в молчание, непривычное для её возраста. Я попыталась развеселить её: мы строили шалаш из одеял, рисовали единорогов, танцевали на кухне под глупую музыку—Соня чуть улыбнулась, но как будто через силу. Но в течение дня я стала замечать странные мелочи. Соня просила разрешения на всё. Не обычные детские «Можно сок?», а мелочи: «Можно мне тут посидеть?» или «Можно потрогать это?» Даже когда я рассказала смешную историю, она спросила: «Можно смеяться?» Я думала, что это обычное переживание из-за разлуки с мамой. Вечером я решила приготовить что-то уютное—домашнее рагу из говядины с морковкой и картошкой, чтобы создать ощущение уюта. Я подала ей маленькую тарелку и села напротив. Соня смотрела на рагу как на что-то чужое. Не взяла ложку, не моргала, плечи сжались, будто ждала чего-то плохого. Минут через десять я спросила: «Соня, почему не ешь?» Она медленно опустила голову и шепнула: «Мне сегодня можно кушать?» Я машинально улыбнулась, пытаясь её подбодрить. «Конечно, можно. Всегда можно.» Соня тут же разрыдалась — громко, судорожно, будто копила эти слёзы очень долго. И тогда я поняла — дело совсем не в рагу. Я обошла стол и присела рядом. Соня рыдала, дрожала всем телом, но сразу обняла меня — будто тоже ждала разрешения на это. Я гладила её и повторяла: «Ты в безопасности. Ты ничего плохого не сделала.» Соня плакала ещё сильнее. На вид это были не капризы из-за пролитого сока — а настоящая детская тоска и страх. Когда она немного успокоилась, я спросила: «Соня, почему ты подумала, что тебе нельзя есть?» Она долго крутила пальцы, и тихонько сказала: «Иногда… нельзя.» В комнате повисло молчание. Я старался не показать растерянность. «Что значит иногда нельзя?» — мягко спросила я. Соня пожала плечами, глаза снова наполнились слезами. «Мама говорит, я много ем. Или если я плохо себя веду. Или если плачу. Она говорит, что я должна учиться.» Во мне всё вздрогнуло. Это не просто строгость — это правило, которое ребёнка научили переживать. Я сказала очень спокойно: «За всё время, что ты со мной, правило одно — ешь, когда хочешь. Никаких запретов.» Соня несколько раз вытерла слёзы, и после ложки рагу чуть расслабилась. Потом прошептала: «Я голодала весь день.» Я с трудом сдерживала слёзы. После ужина мы выбрали мультфильм, Соня заснула на диване, её ладошка лежала на животе — будто следила, чтобы еда никуда не исчезла. Ночью я сидела в темноте и смотрела на телефон, размышляя: позвонить Ольге и потребовать объяснений или сначала разобраться самой, чтобы Соня не оказалась в опасности. Утром я приготовила оладьи с черникой. Соня зашла на кухню в пижаме, увидела тарелку и застыла. «Для меня?» — осторожно спросила она. «Да. Кушай сколько хочешь.» Соня ела медленно, напряжённо смотрела, не поменяю ли я мнение. На втором оладушке прошептала: «Это мой любимый.» В течение дня я наблюдала за ней: Соня пугалась даже моего повышенного голоса, извинялась за каждую мелочь — будто ждала наказания за любое движение. В какой-то момент Соня выложила пазл и вдруг спросила: «Ты будешь злиться, если я не закончу?» «Нет, конечно», — ответила я, обнимая её. Она крепко прижалась ко мне. Потом задала вопрос, от которого у меня перехватило дыхание: «Ты меня любишь, даже если я ошибаюсь?» Я крепко обняла её: «Всегда буду любить.» Когда Ольга вернулась вечером, Соня обняла ее осторожно — не как ребёнок, уверенный в тепле. Ольга поблагодарила меня и пошутила про Соню — «Слишком чувствительная, наверное, маму слишком сильно скучала». Пока Соня была в ванной, я тихо спросила: «Оль, можно поговорить?» Ольга тяжело вздохнула: «О чём?» Я, почти шёпотом: «Соня вчера спросила, можно ли ей есть. Она сказала, что иногда нельзя.» Ольга напряглась: «Она это сказала?» «Сказала. Она не шутила, очень плакала.» Ольга отвернулась, потом сказала слишком быстро: «Она просто слишком чувствительная. Её доктор говорил, что детям нужны границы.» «Это не граница, это страх», — с трудом удерживая голос, сказала я. В глазах Ольги вспыхнуло раздражение: «Ты не её мама.» Но я не могла всё это игнорировать. Ночью, уехав домой, я сидела в машине и думала о Сонином тихом вопросе о еде, о её руке на животике, о правилах, которые ребёнок переживает как закон. Поняла: страшнее всего не то, что видно внешне, а то, во что ребёнок научился верить. Если бы вы оказались на моём месте — что бы вы сделали? Стали бы вновь говорить с сестрой, позвонили бы кому-нибудь за советом или попытались бы завоевать ещё больше доверия Сони и документировать происходящее? Напишите, что думаете — я правда не знаю, какой будет правильный шаг.

Моя сестра уехала в командировку, и я должен был присматривать за её пятилетней дочкой несколько дней.

Įdomybės

Оставайся с ребёнком, а я одна поеду на свадьбу к брату: муж пришёл с работы и заявил, что отправится на праздник без меня — денег не хватает, ты оставайся дома

Дневник, 12 марта Вчера вечером муж пришёл с работы какой-то задумчивый, замкнутый. Я едва успела спросить

Įdomybės

Понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять: мой брак был как тот абонемент в спортзал, который покупаешь в январе — сначала полон благих намерений, а потом забываешь о нём до следующего года.

Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять: мой брак как тот абонемент в фитнес-клуб, который покупаешь

Įdomybės

038

Кому ты нужна, Клава? Беззубая, бесплодная, безродная — история женщины, которую оставил муж после 15 лет, чтобы уйти к молодой, но Клава сумела начать новую жизнь и встретить настоящую любовь

Кому ты нужна, Марина? Беззубая, бесплодная, беспородная крикнул Олег, а потом махнул рукой, плюнул и ушёл.

Įdomybės

017

Никогда бы не подумал, что пять минут ожидания могут изменить мою жизнь. Но именно это и произошло.

Никогда бы не подумал, что пять минут ожидания способны изменить всю жизнь. А ведь так оно и было.

Įdomybės

015

Я знала, что у моего мужа есть любовница, и решила взять её к себе на работу — меня назвали сумасшедшей

Ты знаешь, мне всегда казалось, что если твой муж заведёт любовницу трагедия, истерики, вырывание волос.

Įdomybės

— Ты чья, доченька? Давай-ка я тебя домой принесу, согреешься. Подняла её на руки, отнесла в избу, а соседи уже тут как тут — по деревне новость быстро разнеслась: «Ой, Анна, где ты её взяла?» — «А что будешь делать?» — «Ты совсем с ума сошла, Анна? Как тебе ребёнка кормить?» Скрипнула половица — опять думаю, починить бы пора, да некогда. Села за стол, достала старый дневник: страницы пожелтели, но чернила хранят мои мысли. За окном метёт, берёза в стекло стучит, будто в гости просится. — Чего разшумелась? — говорю ей, — потерпи, весна придёт. Глупо, конечно, с деревом разговаривать, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После тех страшных лет осталась вдовой — мой Степан погиб, письмо его до сих пор храню, затёртое — столько перечитывала. Писал: «Скоро вернусь, люблю, будем счастливы…» — а через неделю узнала. Детей Бог не дал, может, и к лучшему — тогда ведь кормить было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал: — Не горюй, Анна, замуж ещё выйдешь. — Не пойду я больше, — отвечала твёрдо, — одного любила, хватит. В колхозе работала с рассвета до заката. Бригадир Петрович кричит: — Анна Васильевна, домой бы пора, поздно уже! — Успею, пока руки работают, душа не стареет. Хозяйство небольшое — коза Маруся, упрямая, как я. Пять куриц — будили поутру лучше любого петуха. Соседка Клавдия шутит: — Ты не индюк, часом? Чего куры раньше всех кричат? Огород держу — картошка, морковь, свёкла; всё своё. Осенью закрутки — огурцы солёные, помидоры, грибы маринованные. Зимой откроешь баночку — будто лето дома. Тот день помню, как сейчас. Март — сырой, дождь с утра, к вечеру замёрзло. Пошла за хворостом — печь топить. По дороге слышу — под мостом кто-то плачет. Вижу — девочка, вся в грязи, платье порвано, глаза испуганные. — Ты чья, малышка? — спрашиваю тихо, чтобы не пугануть. Молчит, дрожит. Губы синие, руки опухшие. — Замёрзла совсем… Давай-ка я тебя домой занесу, согреешься. Подняла, будто пушинка, закутала в платок, прижала к груди. Думаю: что ж за мать такое, что ребёнка под мостом оставила? Хворост бросила, всю дорогу девочка молчала, только крепко меня держала. Принесла домой — соседи тут как тут. Клавдия: — Господи, Анна, где взяла? — Под мостом нашла, видно, оставили. — Ой, горе… А что делать будешь? — Оставлю у себя. — Ты совсем с ума сошла, Анна! Куда тебе ребёнка? На что кормить? — Чем Бог даст, тем и прокормлю. Растопила печь, воду нагрела. Девочка худая, ребра торчат. Помыла, закутала — детского ничего нет, своё дала. — Есть хочешь? Кивнула. Наложила борща, хлеба дала. Ест жадно, но аккуратно — видно, не уличная, домашняя. Имя не говорит. На ночь уложила на свою кровать, сама на лавке. Утром пошла в сельсовет. Председатель, Иван Степанович: — Заявлений о пропаже не было. По закону — в детдом. Я позвоню в район. — Дай времени, оставлю пока у себя. — Анна Васильевна, подумай… — Решено. Назвала Машей — как свою мать. Думала, объявятся родители, но никто не пришёл. И слава Богу — к ней всем сердцем привязалась. Сначала было трудно — не говорит, только глазами водит, ночью с криком просыпается. Я прижимала: — Ничего, доченька, теперь всё хорошо. Из старых платьев сшила ей одежду, покрасила в разные цвета. Клавдия удивлялась: — Да у тебя золотые руки! Жизнь всему научит. Но не все в деревне были такими. Особенно баба Мотря: — Не на добро это, Анна. Подкидыш — беду накличешь. Наверно, мать была негодная. — Замолчи, Матрёна! Не тебе чужие грехи судить. А девочка теперь моя, и всё. Председатель колхоза тоже ворчал: — В детдом бы её. Там и накормят, и оденут. — А любить кто будет? Махнул рукой, а потом помогать стал — то молока, то крупы принесёт. Маша стала оживать — сначала слова, потом предложения. Как впервые рассмеялась — я и боль забыла. В огороде помогала, по-своему, но старалась. А потом заболела — температура, лежит, бредит. Я к фельдшеру: — Симен Петрович, помоги! — Лекарств нет, три таблетки на колхоз, жди неделю. — Ждать?! — крикнула. Побежала в район, девять километров по грязи, в больнице молодой врач — Алексей Михайлович — дал лекарства, денег не взял. Три дня не отходила, молилась, компрессы меняла. На четвёртый день: — Мама, пить хочу. Впервые «мама» назвала. Я — в слёзы, она мне рукой слёзы вытирает: — Мама, ты что, болит? — Нет, радуюсь, доченька. После болезни — ласковая, говорилива. В школу пошла, учительница нахвалить не может: — Золотая девочка! Селяне привыкли, даже баба Мотря оттаяла — пирогами угощала. Учила вязать, сказки рассказывала. Про подкидыша больше не вспоминала. Время шло, Маше девять — впервые спросила о мосте. — Мама, помнишь, как ты меня нашла? — Помню, доченька. — Я тоже немного помню. Холодно было и страшно. Женщина плакала, потом ушла. Не помню, только платок синий. Всё говорила: «Прости меня, прости…» — Ты не думай, мам, мне не грустно. Я рада, что ты меня нашла. Обняла я её — в горле ком. Всё думала: кто была та женщина, почему так поступила? Не мне судить. С той ночи Маша часто спрашивала про прошлое. Я объясняла, старалась не ранить: — Иногда у людей выборов нет. Может, твоя мама страдала. — А ты бы так не сделала? — Никогда. Ты — моё счастье. Годы летели, Маша в школе лучшая ученица. Учительница Мария Петровна просила: — Надо дальше учиться — такие головы нельзя терять. Стала бесплатно готовить её к поступлению. Вечерами чай с вареньем носила, слушала, как обсуждают Пушкина, Лермонтова, Тургенева. Сердце радуется — моя девочка всё схватывает. В девятом классе — первая любовь, в выпускном — документы в педагогический. Я деньги отдала, корову продала. — Не надо, мам, как ты без коровы? — Проживу, а тебе учиться надо. Пришёл приказ — всё село радо. На остановке прощались, Маша прижимается, слёзы льёт: — Буду писать каждую неделю! — Конечно. Я стояла, пока автобус не скрылся. Клавдия: — Пойдём, Анна, дома дел полно. — А я счастлива: у других дети родные, у меня — Богом данная. И правда — писала часто, всё про учёбу, новый город, скучала о доме. На втором курсе встретила своего Сергея, студент исторического, стала упоминать о нём в письмах. Привезла познакомиться — парень работящий, помог по хозяйству, общительный, Машу обожает. Когда приезжала, всё село удивлялось — красавица выросла. Баба Мотря крестилась: — Господи, а я раньше против была, а теперь какое счастье! Маша стала учительницей в городской школе, замуж за Сергея вышла, дочку родили — Ганнуся, в честь меня. Ганнуся — копия малышки Маши, только смелее характером. В гости приезжают — покоя нет, всё ей интересно. Я радуюсь — пусть шумит, дом без детского смеха — как храм без колокола. Сижу, пишу в дневнике, за окном метёт, половица скрипит, берёза стучит. А тишина теперь уютная, мирная — каждое мгновение, каждый день с Машей в сердце. На столе — фотография: Маша с Сергеем, Ганнусей. Рядом — тот самый платок, в который заворачивала Машу тогда. Храню как память. Вчера письмо — Маша снова беременна. Сережка выбрал имя для сына — Степан, в честь моего мужа. Значит, род продолжается, память живёт. А мост тот старый давно убрали, новый построили — бетонный, надёжный. Всё реже бываю там, но каждый раз, проходя, останавливаюсь: как много меняет один день, одна встреча, один детский плач в сырой мартовский вечер… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы ценить близких. Я думаю — она готовит к встрече с теми, кому мы нужнее всего. Неважно кровь, важно только сердце. А моё сердце тогда, у старого моста, не ошиблось.

Ты чья, малявка?.. Давай я тебя домой отнесу, согреешься. Подняла её на руки. Принесла домой, соседи