Įdomybės

Мне 38 лет, и долгое время я думала, что проблема во мне: что я плохая мама, плохая жена, что со мной что-то не так, ведь несмотря на то, что я справлялась со всем, внутри себя я чувствовала, что больше ничего не могу дать. Я вставала каждый день в 5 утра: готовила завтрак, школьную форму, ланчбоксы, собирала детей в школу, быстро приводила дом в порядок и бежала на работу. Соблюдала график, выполняла планы, сидела на собраниях, всегда улыбалась – никто на работе не подозревал, что что-то не так, наоборот, все считали меня сильной, организованной, ответственной. Дома тоже всё было по плану: обед, домашние дела, купание, ужин, слушала детей, разбирала их ссоры, помогала, обнимала, поддерживала. Снаружи моя жизнь казалась нормальной, даже счастливой: семья, работа, здоровье, нет видимой трагедии, которая могла бы оправдать мою усталость. Но внутри я была пуста. Это была не постоянная грусть, а усталость — усталость, которую не снять сном. Я ложилась измученной и просыпалась всё еще уставшей, тело болело, шум раздражал, одни и те же вопросы доводили до отчаяния. Я начинала думать страшные вещи: может, моим детям было бы лучше без меня; может, я не создана быть матерью. Я не пропускала ни одного дела, никогда не опаздывала, всегда держала всё под контролем, не кричала больше положенного – поэтому никто и не заметил, даже муж. Он говорил: «Все мамы устают» или «Просто нет настроения». И я перестала говорить. Вечерами я пряталась в ванной, не плакала – просто сидела и считала минуты до того, как снова нужно быть «той самой, у которой всё получается». Мысль уйти пришла тихо: не драматично — просто идея исчезнуть на несколько дней, перестать быть нужной. Я не хотела исчезнуть ради себя, просто казалось, что мне нечего больше дать. Дно я достигла в один обычный вторник, когда ребёнок попросил помощи, а я не смогла даже понять, что он хочет. Я села на пол на кухне и не могла встать, сын испуганно спросил: «Мама, ты в порядке?», а я не знала что ответить. Меня никто не спас, никто не спросил — просто я больше не могла притворяться, что всё хорошо. Я обратилась за помощью, когда совсем не осталось сил; когда уже не могла «тянуть всё», и только терапевт сказал мне впервые: «Это не потому, что вы плохая мама», и объяснил, что со мной. Я поняла: никто не помог раньше просто потому, что я никогда не переставала всё делать — если женщина справляется, значит, мир считает, что справится и дальше. Никто не спрашивает: «А как она, та, которая никогда не падает?» Восстановление было долгим, неудобным и с чувством вины: учиться просить о помощи, говорить «нет», перестать быть постоянно доступной, понимать, что отдых не делает меня плохой мамой. Сейчас я всё так же воспитываю детей и работаю — только больше не делаю вид, что идеальна, и не думаю, что ошибка меня определяет. Самое главное — я больше не считаю, что желание сбежать делало меня плохой матерью. Я просто была измотана.

Мне уже 38, и долгое время я была уверена, что вся проблема во мне. Думала, что я ужасная мама, не справляющаяся

Įdomybės

024

В особняке витал аромат французских духов и холодной отчуждённости. Маленькая Лиза знала только одни тёплые руки — руки домработницы Нюры. Но однажды из сейфа исчезли деньги, и эти руки растворились навсегда. Прошло двадцать лет. Теперь Лиза стоит на пороге деревенской избы, с ребёнком на руках и истиной, которая жжёт изнутри… *** Тесто пахло настоящим домом. Но не тем — с мраморной лестницей и роскошной люстрой из советского хрусталя, а тем, который Лиза сама выдумала себе, наблюдая за натруженными Нюриными руками на деревенской кухне. — Почему тесто живое? — спрашивала пятилетняя Лиза. — Потому что дышит, Лизонька, — отвечала Нюра, месившая крутое сдобное тесто. Теперь Лиза понимала: радоваться можно даже огню, если рядом есть кто-то, кто любит по-настоящему. Она стояла на обочине заснеженной деревенской дороги, крепко прижимая к себе сына Митьку, и вдыхала тот самый запах. Двадцать лет спустя — дорога домой начинается с воспоминания о простых руках, запахе теста и любви, которую нельзя уволить, забыть или заменить шикарными особняками. Но хватит ли у Лизы смелости раскрыть правду, за которую расплачивались чужими судьбами? Порой, чтобы вернуться, нужно сперва потерять всё: и роскошь, и родительский дом, и иллюзию чужой семьи. Порой дорога к настоящему дому лежит через снег, детские слёзы и запах свежеиспечённых пирожков из рук той, кого любишь больше жизни — хоть двадцать лет звал её просто Нюрой. Это история о том, как память сердца сильнее любой неправды, и любовь, что пахнет тестом и печкой, возвращает нас домой.

В старом купеческом доме пахло французскими духами и отчуждённостью. Маленькая Настя знала лишь одни

Įdomybės

Адам, я не хочу тебе обидеть или причинить боль, дорогой

Адам, я не хочу тебя обидеть или причинить тебе боль, дорогой. Адам тогда сидел на подоконнике и разглядывал улицу.

Įdomybės

013

«Я годами бесплатно нянчилась с внуками, а в итоге вместо благодарности мне вручили подробный список претензий по воспитанию»

Ты знаешь, я вот недавно задумалась, насколько у нас с детьми веками одни и те же сюжеты повторяются.

Įdomybės

014

Новогоднее чудо в советском “Детском мире”: как красное платье, запах картошки с маслом и ворчливая баба Вера подарили мне и маме самый тёплый праздник в дворовой коммуналке

Накануне Нового года мы с мамой зашли в «Детский мир» на Лубянке. А пришли-то всего лишь за мелочами

Įdomybės

ЧТО ОТРЕЖЕШЬ — НЕ ПРИШЬЁШЬ: Парадоксы семейной жизни Таисии — от киевско-одесского романа и свадеб в тяжёлом платье до свободы, трёх дипломов, собственного бизнеса, забытой дочери и неожиданного счастья Олега в русской глубинке

ЧТО СОКРАТИШЬ ТО УЖ НЕ ВЕРНЕШЬ Когда Таисия показывала друзьям свои свадебные фотографии, неизменно вздыхала

Įdomybės

049

«Пожалуйста… не оставляй меня одного. Не сегодня ночью». Последние слова 68-летнего отставного майора полиции Клавдия Ивановича Орлова, которые он прошептал перед тем, как упасть на паркет в своей гостиной. Единственной живой душой, услышавшей эти слова, был тот, кто уже девять лет был рядом и слышал каждую его мысль — его верный, престарелый служебный немец, овчарка Грэй. Клавдий Иванович никогда не был сентиментальным человеком. Даже после ухода на пенсию и смерти любимой жены он прятал свою боль глубоко внутри. Соседи знали его как молчаливого вдовца, который неторопливо прогуливается вечерами со старой собакой — оба ковыляли одинаково медленно, словно само время наложило на них свой отпечаток. Их называли «двумя стариками-фронтовиками», которым ничего не надо от этого мира. Но всё изменилось в тот промозглый московский вечер. Грэй, подремывавший у старенькой печки, вздрогнул от громкого удара — хозяин рухнул на пол. Старый пёс напрягся, принюхался к запаху страха, уловил неравномерное, поверхностное дыхание старика. Несмотря на ноющие суставы, Грэй пополз к Клавдию, улавливая тревогу, боль и прощание. Пёс залаял — сначала негромко, затем всё отчаяннее, царапая когтями деревянную входную дверь. Из его горла вырывался крик, пронизывающий вечернюю тишину. Соседка Лена — молодая девушка, которая часто приносила Клавдию домашние пироги — узнала в этом лае настоящее отчаяние. Она бросилась к дому, но дверь оказалась заперта. Через окно она увидела лежащего без движения Клавдия и с дрожью в руках стала искать под ковриком ключ — тот самый, что он спрятал здесь когда-то «на всякий случай». Дважды ключ выпадал из рук, но на третий раз замок поддался. Она ворвалась внутрь, а Грэй, скулив, облизывал лицо хозяина. — «Скорую! Быстрее, помогите, мой сосед умирает!» — прокричала Лена, хватая телефон. Когда в доме появились фельдшеры, один повторил: — Уберите собаку! Но овчарка не отступала ни на шаг, защищая Клавдия всей своей старческой мощью. — Это не просто собака, — тихо заметил старший фельдшер Петров. — Это настоящий напарник. Он присел рядом с Грэем: — Мы поможем твоему другу, парень. Словно поняв, Грэй с трудом отступил, не отходя от ног Клавдия. Во время погрузки в машину скорой помощи старый пёс пытался влезть в карету вслед за хозяином, но лапы не слушались его, и он рухнул на крыльце, царапая бетон. — Не положено брать собак! — категорично бросил водитель скорой. Но Клавдий, едва слышно, прошептал: — Грэй… Петров сжал челюсти: — К чёрту инструкции. Берём с собой. И вместе с напарником подняли овчарку и устроили её рядом с стариком. Пульс на мониторе впервые выровнялся — словно надежда появилась вновь. Четыре часа спустя. В больничной палате Клавдий Иванович открыл глаза. — Где мой Грэй? — пересохшими губами спросил он у медсестры. В ответ она лишь улыбнулась и отдёрнула шторку — Грэй лежал на мягком пледе в углу, тяжело дыша во сне. — Мы сделали исключение ради вас обоих, — пояснила медсестра. — Вы спасли друг друга. Когда Грэй увидел хозяина, он встрепенулся, приполз к кровати и положил голову на ладонь мужчины — две старые души, прошедшие через всё, обещая никогда больше не оставаться одни. Пусть эта история доберётся до того, кому она нужна больше всего.

Пожалуйста только не оставляй меня одного. Не сегодня. Эти слова 68-летний отставной полковник Василий

Įdomybės

014

Как попала я на чужую свадьбу: история о том, как меня перепутали с красивой тётей невесты, едва не обвинили в авантюризме и устроили приключение на всю субботу среди грозных родственниц, добрых официантов и весёлых друзей жениха в московском ресторане

Сегодня мне позвонила двоюродная тётя Валентина Сергеевна и позвала на свадьбу своей дочки моей двоюродной

Įdomybės

Я согласилась присмотреть за ребёнком своей лучшей подруги, не подозревая, что это был сын моего мужа

Я согласился присмотреть за ребёнком своей лучшей подруги, даже не подозревая, что он от моего мужа.