Įdomybės

И по сей день иногда просыпаюсь ночью и спрашиваю себя: когда мой отец успел забрать у нас всё? Мне было 15, когда это случилось. Мы жили в небольшом, но аккуратном доме — с мебелью, холодильник был полон в дни, когда ходили за продуктами, и коммунальные почти всегда были оплачены вовремя. Я учился в 10-м классе, единственное, что меня волновало — сдать математику и собрать деньги на кроссовки, которые очень хотел. Всё начало меняться, когда отец стал возвращаться всё позже. Заходил, не здоровался, бросал ключи на стол и уходил в комнату с телефоном в руках. Мама спрашивала: — Опять поздно? Думаешь, этот дом сам себя содержит? А он сухо отвечал: — Оставь меня, я устал. Я слушал их из своей комнаты, с наушниками на ушах, делая вид, что ничего не происходит. Однажды вечером я увидел, как он разговаривает по телефону во дворе. Тихо смеялся, говорил что-то вроде «почти готово» и «не переживай, я разберусь». Когда заметил меня, сразу отключился. Я почувствовал неприятное в животе, но промолчал. В пятницу он ушел. Я пришёл из школы и увидел на кровати открытую сумку. Мама стояла у дверей спальни с красными глазами. Я спросил: — Куда он идёт? Он даже не посмотрел на меня, сказал: — Меня не будет какое-то время. Мама выкрикнула: — Какое-то время с кем? Скажи правду! Тогда он вспылил: — Я ухожу к другой женщине. Мне надоела эта жизнь! Я заплакал и спросил: — А как же я? Как школа? Как дом? Он только ответил: — Справитесь. Закрыл сумку, взял документы, которые хранил в ящике, схватил кошелёк и ушёл, не попрощавшись. В тот же вечер мама попыталась снять деньги, но карту заблокировали. На следующий день в банке ей сказали, что счёт пуст — он снял все сбережения. Оказалось, он оставил неоплаченными счета за два месяца и взял кредит, записав маму поручителем. Помню, как мама сидела за столом, считала записки старым калькулятором, плакала и повторяла: — Не хватает ни на что… не хватает… Я старался помочь ей с квитанциями, но половины не понимал. Через неделю нам отключили интернет, потом почти отключили свет. Мама начала искать работу — убирала квартиры. Я начал продавать конфеты в школе. Было стыдно стоять с пакетом на перемене, но дома не хватало даже на самое необходимое. В один день я открыл холодильник — там оказалась только кувшин с водой и половина помидора. Села и расплакалась на кухне. В тот вечер ели сухой рис. Мама извинялась, что больше не может дать мне то, что раньше. Позже я увидела в «ВКонтакте» фото отца с той женщиной в ресторане — они поднимают бокалы за столом. У меня дрожали руки. Я написала: «Пап, мне нужны деньги на школьные материалы». Он ответил: «Я не могу обеспечивать две семьи». Это был наш последний разговор. Больше он не звонил. Не спрашивал, закончила ли я школу, болею ли, нужна ли помощь. Просто исчез. Теперь я работаю, оплачиваю всё сама и помогаю маме. Но эта рана до сих пор открыта. Не из-за денег, а из-за предательства, холодности, того, как он оставил нас в беде и пошёл дальше, будто ничего не было. И всё равно, много ночей я просыпаюсь с вопросом, что застрял в груди: Как пережить, если родной отец забрал у тебя всё и бросил учиться выживать, когда ты ещё ребёнок?

И даже сейчас иногда просыпаюсь среди ночи, смотрю в потолок и думаю: когда же мой отец успел утащить

Įdomybės

011

«Ты теперь будешь платить ипотеку. Ты обязана помогать! — сказала мама. — Мы тебя вырастили, купили тебе квартиру» — Вот ты совсем чужая стала… — мама разливала чай, ходила между плитой и столом по привычному маршруту. — Раз в месяц приходишь и то на пару часов. Папа сидел у телевизора. Звук убавил, но не выключил. На экране бегали футболисты, и он якобы не слушал, но время от времени поглядывал на повторы голов. — Я работаю, мам… — взяла кружку двумя руками, чтобы согреть пальцы. — До девяти почти каждый день. Пока приеду, пока вернусь… уже полночь. — Все работают. А про семью забывать нельзя. На улице темнело. На кухне горела только лампа над столом, в углах были тени. На столе — мамины капустные пироги, которые она всегда печет, когда я прихожу. Забавно — я с детства терпеть не могу тушёную капусту. Но так и не научилась сказать об этом. — Вкусно, — соврала я, отпивая чай. Мама одобрительно улыбнулась. Потом села напротив, положила руки на стол — этот жест помню с детства, так начинались все «важные разговоры». Так было и с моей первой ипотекой, так было, когда уговаривали расстаться с тем, кто «тебе не подходит». — Вчера тебе сестра звонила, — сказала мама. — Как у неё дела? — Устает… общежитие, шумно… живёт с другими в комнате. Говорит, что учиться некогда — ездит в библиотеку, а там не всегда есть места. Иногда сидит в коридоре на подоконнике… Я кивнула. Уже понимала, куда клонит разговор. Мама всегда «подводила» постепенно. Медленно. Капля по капле — пока не дойдёт до главной темы. — Жалко её… — вздохнула она. — Старается, учится, на бюджете… а условий нет. — Я знаю… Она мне писала. Мама замолчала, потом понизила голос, будто собиралась рассказать секрет: — Мы с папой думали… — сказала тише. — Ей надо своё жильё. Хоть маленькую студию. Чтобы угол свой был. Чтобы учиться спокойно, спать нормально. Так ведь нельзя… Я крепче сжала кружку. — Какое жильё? — Ну, не большая квартира… — отмахнулась мама. — Маленькая. Есть совсем дешёвые варианты. Миллиона за три… примерно. Я посмотрела прямо ей в глаза. — И как вы это представляете? Мама бросила взгляд на папу. Он покашлял и ещё убавил телевизор. — Мы ходили в банк — вздохнула она. — С одним говорили, со вторым… Нам не дадут. Возраст, доходы низкие… Не одобряют. И тогда она сказала то, что я уже ожидала: — А тебе дадут. У тебя хорошая зарплата, ты уже шесть лет платишь ипотеку, ни одного просроченного платежа. Идеальная кредитная история. Вторую ипотеку тебе оформят без проблем. А мы будем помогать… пока сестра на ноги не встанет. Потом она работать начнёт — сама всё будет платить. Внутри всё сжалось, будто кто-то выкачал воздух из комнаты. «Будем помогать». Ту же фразу слышала и шесть лет назад. За этим же столом. Под той же лампой. С тем же пирогом. — Мам… я и сейчас еле справляюсь… — Перестань. У тебя своя квартира, хорошая работа. Чего ещё надо? — Квартира есть… а вот жизни — нет, — тихо ответила я. — Шесть лет бегаю по кругу: работаю допоздна каждый день, иногда и в выходные, чтобы на всё хватало. Мне двадцать восемь, а на свидание даже выйти не могу — ни сил, ни денег. Подруги уже замужем, с детьми… А я всегда одна и всегда уставшая. Мама посмотрела так, будто я раздуваю из мухи слона. — Ты опять драматизируешь. — Какая вторая ипотека, мам… Я сама на ноги ещё не встала. Она поджала губы. Стала разглаживать скатерть, будто проблема именно там. — Мы для тебя старались… дачу бабушкину продали, чтобы был первый взнос. Мы не чужие ведь. Тут я не выдержала. — Мам… это была моя часть наследства. Её лицо изменилось. — Какая «твоя» часть?! Всё семейное. Это мы отдали на тебя. Это мы бегали по бумажкам, по банкам! — Вы вложили мои деньги… а всё шесть лет рассказываете, что помогли мне. Папа наконец повернулся от телевизора. Взгляд у него был тяжёлый. — Ты что… считать стала? Родители тебе чужими стали? — Я не считаю… Я правду говорю. Он постучал ладонью по столу — не сильно, но мне стало холодно. — Правда в том, что это мы купили тебе квартиру, а теперь ты не хочешь помочь сестре. Родная кровь, если забыла. Горло сдавило, но я заставила себя говорить спокойно. — Это не вы мне купили квартиру. Ипотека оформлена на меня. Вложили мою долю из наследства. Первые годы вы иногда помогали — то десять тысяч, то пятнадцать. А уже шесть лет я плачу сама. И теперь вы просите меня взять ВТОРУЮ ипотеку. — Мы будем платить! — терпеливо, как ребёнку, говорит мама. — Тебе просто оформить надо. — А я… когда мне на ноги встать? Тишина. Телевизор тоже стих — реклама пошла. Папа снова повернулся ко мне спиной. Мама смотрела так, будто я сказала что-то совершенно стыдное. — Я пойду, — встала, взяла сумку. — Ну подожди… посиди ещё… — попыталась она. — Поговори по-человечески… — Я устала, мам. Вышла, не оборачиваясь. Пирог остался нетронутый. В подъезде облокотилась на стену, закрыла глаза. Телефон завибрировал — подруга. — Ты где пропала? Мы же встречаться хотели… — Я к родителям заезжала… — Как прошло? Помолчала секунду. — Ужасно. Хочет, чтобы я взяла ещё одну ипотеку. Для сестры. — Как так? Ты ж свою ещё не выплатила! — Именно. Говорят, что банк даст — у меня же идеальная история. А платить будут они, пока сестра не начнёт работать… — Это ловушка, — сказала она. — Всё ты и будешь платить. До конца. Я сжала телефон. — Знаю… И тогда она рассказала, как её знакомых просили точно так же — подпиши, мол, ничего страшного, — а чуть не лишились квартиры. И напоследок произнесла: — Ты имеешь право сказать «нет». Это не эгоизм. Это — выживание. Села на скамейку у дома и просто сидела… Десять минут. Без беготни. В голове крутились цифры: первая ипотека — столько в месяц. Ещё девять лет. А если вторая — ещё столько же поверх. Денег не хватит даже на еду… Это жизнь ради выплат. Не ради жизни. Через три дня мама пришла без звонка. С утра. Пока я собиралась на работу. — Я тебе пасточек принесла — улыбнулась она. — Поговорим спокойно, без папы. Пустила её. Поставила чайник. Торт так и остался закрытым. Она села — заговорила сразу: — Всю ночь не спала… Ты должна понять: сестра ещё маленькая, не самостоятельная. А ты сильная. На тебя можно положиться. Я смотрела на неё и впервые сказала то, что никогда не говорила: — Мам… я не сильная. У меня просто выбора нет. Она махнула рукой. — У тебя всё есть: квартира, работа. А у сестры ничего. Я вынула блокнот. Открыла страницу с подсчётами: зарплата, первая ипотека, счета, еда, проезд. Остаётся… почти ничего. Заболею или что-то случится — всё. Мама отмахнулась от блокнота как от мухи. — Ты это всё на бумаге, а жизнь… всегда как-то выкручиваешься. — Вот это „как-то“ — это моя жизнь. Шесть лет без передышки. Без отпуска. Без покупок. Подруги на море ездят, а я во все отпуска подрабатываю — чтобы был запас. Тут она повысила голос: — Мы обещали платить! — И в прошлый раз обещали. В её глазах промелькнуло раздражение. — Ты меня упрекаешь?! — Нет. Я правду говорю. Она резко вскочила. — Мы тебя вырастили! Мы дали тебе образование! Мы квартиру тебе сделали! — Я не отрицаю, что вы меня воспитали. Я говорю — больше не могу. Мама взглянула с холодком: — Не можешь… или не хочешь? И тут… впервые посмотрела ей прямо в глаза, не отвела взгляда. — Не хочу. Наступила тишина. Потом её лицо покраснело пятнами. — Значит так… Значит, тебе сестра чужая. Значит, мы никто. Хорошо. Запомни это. Она схватила свою сумку и выскочила. Дверь хлопнула так, что зеркало в коридоре зазвенело. Я осталась в кухне. Пасточки стояли на столе — ненужные, закрытые, как упаковка для уговоров. Вечером написала сестре: «Привет! В субботу приеду к тебе. Можно?» Ответила быстро: «Класс! Жду!» И я поехала. Хотелось самой увидеть, в каком «ужасе» она живёт. Общежитие — обычное. Да, тесно. Да, шумно. Но чисто, уютно. И сестра — вовсе не жертва. Обняла, рассмеялась: — Что не предупредила, что так рано приедешь? Я бы прибралась! Осмотрела комнату: несколько кроватей, шкафы, общий стол. На стене — фотки, гирлянда. Делает уют по-своему. Сели, поговорили. И тогда спрашиваю: — А ты про жильё с мамой говорила сама? Она удивилась. — Да… Но я думала, что родители оформят. Не ты… — У них не получится. Хотят, чтобы я взяла. Лицо поменялось. — Подожди, ты ведь сама ипотеку платишь… — Да. — А какая у тебя сумма в месяц? Назвала. Сестра ахнула: — Я не знала… Мама никогда не говорила, что тебе так тяжело… И тут сказала то, что меня освободило: — Я не настаиваю. Честно. Мне нормально живётся. Есть подруги, даже с парнем познакомилась недавно. Весело. Если что — сама работу найду, помогу себе. Я не знала — смеяться или плакать. Столько лет меня убеждали, что она — беспомощная… А она — просто «удобная причина». Обратно в электричке смотрела в окно — и впервые не чувствовала вины. Сестра справится. Она уже не маленькая. Не беспомощная. А я… я больше не буду платить за чужие решения. Позвонила маме. — Я у сестры была. — Ну и?! Видела, как она там живёт?! — Мам… ей не плохо. Всё у неё нормально. Она не просит. Мама фыркнула: — Она ребёнок! Что она понимает! Гордость не даёт ей жаловаться! И тогда чётко сказала: — Мам… я не буду брать ипотеку. Голос её стал чужим, ледяным: — Значит, родителям не веришь? Мы платить будем! — Вы и тогда так говорили. — Хватит это повторять! — Я не повторяю. Я просто… Не хочу себя уничтожать. Она закричала: что я неблагодарная что я предательница что «семью» не бросают что когда-то мне понадобится помощь, и тогда я вспомню В итоге бросила трубку. Потом и папа не взял. Сообщения — без ответа. Наступила тишина. Я осталась одна. Плакала. Да. Много. Плакала не от вины, а от боли. Потому что, когда тебе говорят: «Или с нами, или против нас» — это не любовь. Это контроль. И ночью, в темноте, я поняла: Иногда сказать «нет» — это не предательство. Иногда «нет» — единственное спасение. Потому что жизнь длинная. И если уж мне её проживать — то свою, а не чью-то чужую, придуманную моими родителями сценарий. ❓А ты как считаешь — обязаны ли дети всю жизнь «возвращать» долг родителям, даже если это их разрушает?

Ты возьмёшь вторую ипотеку. Ты должна помогать! сказала мама. Мы тебя вырастили и купили тебе квартиру.

Įdomybės

061

Обрети свободу: история преображения Варвары из-под материнского гнёта к самостоятельной жизни и поздней любви

Под влиянием материнского давления В свои тридцать пять лет Дарья была очень скромной, как говорят, “

Įdomybės

0128

Не знаю, как рассказать так, чтобы не выглядеть героиней дешёвой мелодрамы, но это самое наглое, что со мной когда-либо случалось. Много лет живу с мужем, а второй участник этой истории — его мама, которая всегда была слишком близка к нашему браку. Долго думала, что она просто из тех, кто “лезет, но от доброты”. Оказалось, всё совсем не так. Несколько месяцев назад муж настоял, чтобы я подписала документы на квартиру — объяснил, что мы наконец-то будем “жить в своём”, что аренда — глупость, и если не решим сейчас, потом пожалеем. Я радовалась: столько мечтала о собственном доме, устала от чемоданов и коробок. Подписала, не сомневаясь — думала, это наш семейный выбор. Первым звоночком стало то, что он начал ходить по инстанциям один. Убеждал, что мне не стоит тратить время, что ему так проще. Приходил домой с папками, складывал их в шкаф в коридоре, но мне никогда не разрешал смотреть. Если спрашивала, “объяснял” сложными терминами, будто я маленькая и ничего не понимаю. Я думала, мужчины любят всё контролировать. Потом начались “мелкие” финансовые игры: счета становились всё труднее оплачивать, хотя зарплата у мужа вроде бы та же. Он просил меня вносить больше денег — “так сейчас нужно, потом всё наладится”. Я стала брать на себя магазин, часть взноса, ремонт, мебель — ведь мы “строим своё”… В итоге уже ничего себе не покупала, но верила, что всё не зря. А потом, убираясь на кухне, я нашла под салфетками бумагу, сложенную вчетверо. Это был не счёт за свет и не что-то обычное. Документ с печатью и датой — и там чёрным по белому написано, чей это дом. Имя на бумаге — не моё, не мужа. Имя его мамы. Я стояла у раковины и перечитывала строки снова и снова. Я плачу, мы берём кредит, делаем ремонт, покупаем мебель, а собственник — его мама. Мне стало жарко, заболела голова. Не от ревности — от унижения. Когда муж пришёл, сцены не устроила. Просто положила документ на стол и смотрела на него. Не спрашивала, не умоляла объяснить. Просто смотрела — надоело, что меня водят за нос. Он не удивился. Не спросил “что это?”. Только тяжело вздохнул — будто это я проблемой стала, что разузнала. И началось самый наглый “разговор”, который я когда-либо слышала. “Так надёжнее. Мама — гарантия. Если между нами что-то случится, квартира не делится.” Говорил спокойно, будто мы покупали не дом, а утюг. Стояла и думала, что хочется смеяться от бессилия. Это не было совместной инвестицией. Это был план — чтобы я платила, а в итоге ушла с одним чемоданом. Самое больное — не документ. Главное, что его мама, оказалось, всё знала. Уже вечером позвонила — назидательно, будто я наглая. “Я только помогаю. Дом должен быть в надёжных руках. Не принимай близко.” Представьте: я плачу, лишаю себя, и она рассуждает о надёжных руках. Потом я стала проверять всё не из любопытства, а потому что больше не верила. Изучила выписки, переводы, даты. И обнаружила, что частично я оплачиваю не только “наш кредит”, но и старый долг — долг его мамы. Деньги, что я давала, уходили и туда. Выходит, я не только за чужой дом плачу. Я ещё гашу чужие долги, замаскированные под семейные нужды. Вот тогда пелена упала с глаз. Всё стало на свои места: как она влезала во всё, как он её защищал, как меня держали “непонимающей”. Партнёрство? Нет: все решения между ними, а я просто кошелёк. Главное — я оказалась удобной. Не любимой, а удобной. Женщина, которая работает, платит и не задаёт лишних вопросов ради мира. А этот мир — был их мир, не мой. Я не плакала и не кричала. Села в спальне и начала считать — сколько вложила, что осталось, чего лишилась. Впервые увидела чётко, сколько лет жила надеждой и как меня так легко использовали. Больнее всего — не за деньги, а за то, что столько лет была “глупышкой с улыбкой”. На следующий день сделала то, чего никогда не планировала: открыла новый счёт только на своё имя и перевела туда все свои доходы. Сменила пароли, лишила доступа ко всему, что моё. Больше не даю деньги “на общее”, потому что общее — оказалось только моё. И самое важное — стала собирать документы и доказательства, потому что больше не верю на слово. Теперь живём под одной крышей, но я словно одна. Я не гоню его, не молю объяснять, не спорю. Просто смотрю на человека, который выбрал меня “кассой”, и на его маму, уверенную, что стала хозяйкой моей жизни. И думаю: сколько женщин проходили через это, говоря себе “лучше молчать, чтобы не стало хуже?” Но хуже, чем когда тебя используют и ещё улыбаются — я не знаю, что может быть. ❓ Если узнать, что много лет вкладываешься в “семейный дом”, а документы оформлены на маму мужа, и ты для них просто удобный человек, — ты уйдёшь сразу, или попробуешь вернуть всё своё?

Не знаю, как это написать так, чтобы не выглядело как дешёвая мелодрама, но это реально был самый наглый

Įdomybės

033

Я принял решение больше не водить дочерей на семейные застолья… после многих лет, когда не замечал, что на самом деле происходит. Моим дочерям 14 и 12 лет. С самого детства я слышал «как будто нормальные» комментарии: «Много ест», «Это ей не идет», «Она слишком взрослая для такого наряда», «Вес нужно держать с ранних лет». Сначала я считал это пустяками — так, мол, в нашей семье принято говорить. Уговаривал себя: «Ну, такие уж у нас родственники…». Когда девочки были малы, они не умели за себя постоять, молчали, смиренно улыбались. Я видел, что им неприятно, но думал: «Наверное, преувеличиваю. Так проходят семейные встречи». Да, были полные столы, смех, фото, объятия… Но были и долгие взгляды, сравнения с двоюродными сестрами, ненужные вопросы и «шутки», которые ранят. В конце дня мои дочери возвращались домой тихими и грустными. С годами комментарии не исчезли — лишь изменили форму: Теперь обсуждали внешность, тело, развитие. «Эта слишком сформировалась», «Другая — слишком худая», «С такой никто не будет встречаться», «Продолжит так есть — пусть потом не жалуется». Никто не спрашивал, что чувствуют девочки. Никто не думал, что они слушают и запоминают это. Всё изменилось, когда они стали подростками. Однажды после застолья старшая сказала мне: «Пап, я больше не хочу ходить». Объяснила — для нее семейные встречи превратились в стресс: нужно наряжаться, терпеть комментарии, улыбаться, а потом возвращаться домой в плохом настроении. Младшая лишь тихо кивнула. В тот момент я понял: обе давно так чувствовали себя. Я стал обращать внимание, вспоминать сцены, фразы, взгляды. Стал слушать истории других — тех, кого «воспитывали» ради их же «блага». И осознал, насколько подобные слова могут уничтожить самооценку. Тогда вместе с женой приняли решение: Больше не будем водить дочерей туда, где им плохо. Не станем заставлять. Если однажды они сами захотят — всегда пожалуйста. Не захотят — ничего страшного. Их душевное спокойствие важнее семейных традиций. Некоторые родственники уже заметили это: Пошли вопросы: «Что случилось?», «Почему не приходят?», «Перебарщиваете», «Так всегда было», «Детей нельзя растить, как хрустальных». Я не объясняю. Не скандалю. Не спорю. Я просто перестал их водить. Порой молчание говорит больше любых слов. Теперь мои дочери знают: папа не приведет их туда, где придется терпеть унижение под видом «мнения». Кому-то это может не понравиться. Кто-то сочтёт это конфликтом. Но я предпочитаю быть тем отцом, который умеет ставить границы… а не тем, кто равнодушно наблюдает, как дочери учатся ненавидеть себя, чтобы «вписаться». ❓ Как вы считаете, правильно ли я поступаю? Стали бы вы защищать своих детей так же?

Знаешь, недавно я принял важное решение больше не буду водить своих дочерей на семейные собрания.

Įdomybės

0162

«Как же я могу на вас такую ответственность возложить? Даже мой папа с Татьяной отказались брать его к себе… А у Сергея дом от деда, крепкая семья, веселая свадьба, хоть мама сначала против была. Теперь у нас свой особняк, дети — Иван и Марийка, но маме всё неймётся: “Маленькие дети — маленькие беды! Подрастут, дадут тебе жару!” — а я всегда верила в Сергея. Но вот Иван вырастает, поступает в престижный вуз за сто сорок три километра, и я не нахожу себе места. Перестаю опекать сына — и тут узнаю, что у Ивана появилась девушка Анна, а с ней годовалый мальчик Миша. Мать Ганны погибла в тюрьме, отец с новой женой не берут Мишу. Иван хочет жениться, чтобы не отдали братика в детдом. Муж говорит: “Ребёнок не чужой!” И мы решаем взять Мишу под опеку, дать молодым время для учёбы и жизни. А мама ворчит, а сама сильнее всех полюбила нашего Мишутку. Вот так наша семья выросла — не по крови, а по любви!»

Да как же я могу возложить на вас такую ответственность? Даже мой отец с Татьяной не согласились его взять.

Įdomybės

026

Моя бывшая невестка пришла на новогодний ужин, и вся семья остолбенела

Слушай, това трябва да ти го разкажа все едно някакъв руски новогодишен филм, честно. На 31 декабря

Įdomybės

0378

День, когда бывшая свекровь пришла забрать даже качельку моей дочери: как я осталась с пустой квартирой, младенцем на руках и гордостью сильнее обиды — а год спустя встретила её в новом доме, полном уюта и счастья, и доказала, что могу всё сама

День, когда моя бывшая свекровь пришла и забрала даже качалку дочери. Когда я сказала бывшей свекрови

Įdomybės

017

«Ты возьмёшь ипотеку. Ты обязана помогать семье!» — сказала мама. — «Мы тебя вырастили, купили тебе квартиру». А теперь требуют второй кредит — чтобы сестра не жила в общежитии, а я не могу даже выдохнуть… Считается ли эгоизмом отказ сказать «нет» родителям, если в противном случае теряешь себя?

Ты теперь возьмёшь на себя ипотеку. Ты обязана помогать! сказала мне мама, наливая чай в чашки с голубыми узорами.