Не хочу, чтобы твой сын жил с нами после свадьбы Тетя Зоя, выручите меня с примерами, прошептал Алёша
Поздний подарок Сон начинался в скрипучем автобусе, где Анна Петровна, сжав в обеих руках искривлённый
Лавочка во дворе Виктор Степанович выходит во двор ближе к часу дня. Давит в висках вчера доел остатки
Юлия вышла из автобуса, который казался не автобусом, а огромной, ползущей по снежным полям рыбой.
Ужин Сергей. Пять лет после развода он снова решился искать серьёзные отношения. Всё вроде бы клево
Мой внук не будет левшой, резким голосом заявила Тамара Сергеевна, и по кухне пронеслось напряжённое молчание.
Немецкий пианист назвал русский народный сон “шумом без техники”… пока молодая россиянка не заставила его плакать…
Главная сцена московского театра сияла под огнями ночи: открытие Международного фестиваля классической музыки, где собрались лучшие музыканты мира. В фойе — мерцающие наряды, самые разные языки, ожидание чуда. На сцене — вечер музыки только европейских классиков: Бах, Моцарт, Бетховен. Клаус Фридрих Симмерман, знаменитый немецкий пианист 60 лет, завершил свое блистательное исполнение концерта №21 Моцарта.
Гром аплодисментов. Клаус в идеальном черном фраке, волосы серебром зачесаны назад, кланялся с уверенностью человека, покорившего сцены Вены, Берлина и Московской консерватории. Но в последнем ряду, почти в тени, стояла 25-летняя москвичка Мария Иванова в традиционном белом русском сарафане. В руках — странный инструмент, казавшийся чужим этому храму европейской музыки.
Русская домра. Никто не догадывался, что сегодня ночью взгляды на настоящую музыку изменятся навсегда. Мария пришла по приглашению местных организаторов, чтобы завершить вечер небольшим народным номером — не для искусства, а скорее для политики: показать, что у России есть культура, пусть и в пятиминутном фольклорном апендиксе после трех часов «серьезной музыки».
Девушка выросла в старинном селе на Волге, где русская песня — не просто музыка, а дыхание жизни, любовь, праздник и слезы. Ее дед, Павел Иванович, был уважаемым домристом, он учил Марию с детства: «Домра играется не пальцами, а сердцем». Каждая переборка — это рассказ о народе, о земле, о предках: пришедших с разных концов России, смешавшихся на ее просторах. Павел Иванович ушёл из жизни полгода назад, и перед смертью отдал внучке свою домру: «Пусть узнают — наша музыка не хуже их. Она просто другая — и в этом её сила». Мария наблюдала, как Клаус Симмерман собирает овации.
Легенда, выпускник Лейпцигской консерватории, играл с лучшими филармониями, более 30 записанных альбомов — его руки стали достоянием Германии. Но когда он проходил мимо гримерки, где Мария ожидала свою очередь, она услышала его разговор с организатором-фестиваля, старающимся понравиться европейскому маэстро. После меня фольклор? — спросил Клаус с нескрываемым пренебрежением.
— Да, маэстро, всего короткое выступление “Русский сон” — народная музыка, — ответил директор едва ли не извиняясь. Клаус оглядел Марию с холодающей любопытной смесью презрения: — Я слышал такое… Просто шум, без техники. Примитивные переборки, нет сложной гармонии и структуры. Это не музыка.
Мария почувствовала, как закипает внутри — в провинциальной домре ее деда, звучавшей на свадьбах и похоронах, была и радость, и горе, а теперь — лишь инструмент для «показухи». Клаус продолжил снисходительно: — Уверен, это красочно. Фольклор интересен публике, но не сопоставим с классикой, требующей лет формального обучения и изощрённой техники… Мария сдержанно, но твёрдо возразила: — Нашему Союзу — более 300 лет, в нём корни разных народов. Там есть структура, сложность… — Клаус размашисто прервал её: — Я 40 лет изучаю музыку. Я учился в лучших консерваториях Европы. Поверьте, я знаю разницу между классикой и фольклором. У каждого своё место, но уровень — не тот. — Он ушёл, бросив на прощание: — Удачи в выступлении, уверен, местной публике понравится.
Слёзы жгли Марию — её наследие для него всего лишь «шум без техники». Директор утешал: — Не обращай внимания — эти европейцы всегда считают, что изобрели музыку. Но Мария вспомнила все, чему учил дед: не ноты и дипломы важны — важна душа.
И когда Мария вышла на главную сцену Москвы, публика смотрела скучающе: “фольклорный десерт” после обеда элитарной классики. Пустели ряды, весомые лица были равнодушны. Домра в руках Марии казалась крошечной среди роялей и оркестров. Но с первых ворохов — что-то изменилось. Мария начала медленно, нерешительно, а потом — с властью той самой русской песни, где и радость, и горе. Для публики — это уже не просто набор звуков: в каждом переборе жила история народа — боль и надежда, праздники и прощания. В её голосе была душа предков.
Клаус, который сначала лишь скучающе наблюдал, вдруг наклонился вперед: это была не гармония фуги Баха, но ритмы сложные, глубокие, не записанные ни в одной европейской школе. Мария импровизировала: “Что ж вы, гости, песню мою не цените? Моя домра поёт то, что ваш рояль забыл…” Публика заметно оживилась — в этом фольклоре была настоящая поэзия, не записанная на бумаге, но в сердцах поколений. Мария ускорила темп, в каждом аккорде жила Россия — в смеси народов, боли, надежды. На “Калинка”, на “Прощание славянки”, на “Светит месяц” — сцена ожила.
И когда Мария заплакала на последнем аккорде, зал замер. Первыми плакали иностранцы — французская виолончелистка, австрийская сопрано. Но неожиданно — и Клаус: невольно первые слезы покатились по лицу маэстро Европы. Когда Мария завершила выступление и расспрашивала зал взглядом, Клаус поднялся — и начал аплодировать, потом вышел на сцену и, на глазах всех, преклонил колено: “Простите меня! Я был слеп и глуп. 40 лет в музыке, а только сегодня вы напомнили, что музыка — в сердце, а не в дипломе. У вас — больше настоящей музыки, чем у меня за всю жизнь…”
И когда директор фестиваля предложил: “А сыграете вместе — классику и народную? Там, где музыка соединяет сердца, а не дипломы…” — Мария и Клаус вышли вдвоем, она — с домрой, он — за роялем, и вместе исполнили “Очи черные”. В каждой ноте — слёзы и надежда, мост между Россией и Европой. Публика взорвалась овацией — и шум был уже не “без техники”, а слезы новых открытий…
И вся Москва говорила о том, что музыка может быть разной — если она идет от души. Вспоминая те давние времена, мне кажется, будто это все произошло в другой жизни. Было это много лет
«И что, теперь он будет тут с нами жить?» спросил Игорь Владимирович свою жену, внимательно глядя на
Виталий был едвамладенцем, когда мать его исчезла из жизни пред его глазами. Она спасалась от ревущего
