Įdomybės

Растишь из него не мужика Зачем ты записала его в музыкальную школу? Людмила Петровна вошла в квартиру

Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома: вышла к углу, села в такси и больше не вернулась. Брату было пять. С того дня в нашем доме всё изменилось. Папа начал делать то, чего раньше не делал: вставал рано, готовил завтрак, учился стирать бельё, гладить школьную форму, неумело расчёсывал нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибался с мерой риса, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное. Но он никогда не позволял нам ни в чём нуждаться. Уставший возвращался с работы, проверял уроки, подписывал тетрадки, готовил перекусы на завтра. Мама так и не появилась ни разу. Папа никогда не привёл в дом другую женщину, не называл никого своей спутницей. Мы знали, что он порой задерживается, но его личная жизнь оставалась за стенами дома. В квартире были только я и брат. Я ни разу не слышала, чтобы он сказал, что снова влюбился. Его рутина была: работать, возвращаться, готовить, стирать, ложиться спать и всё заново. По выходным он водил нас в парк, к Москве-реке, в ТЦ — просто поглядеть на витрины. Учился завязывать мне косички, пришивать пуговицы, собирать обед. На школьные праздники мастерил нам костюмы из картона и старых тканей. Он никогда не жаловался. Никогда не говорил: «Это не моё дело.» Год назад папа ушёл к Богу. Всё случилось быстро, времени на долгие прощания не было. Разбирая его вещи, я нашла старые записные книжки с расходами, важными датами, заметками: «оплати секцию», «купи ботинки», «своди дочку к врачу». Я не нашла ни любовных писем, ни фото с другими женщинами, ни намёка на романтическую жизнь — только следы человека, который жил ради своих детей. С тех пор меня не отпускает вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался, словно отказавшись от своего. Он больше не строил семью, не имел дом с партнёршей — был важен только для нас. Сегодня я понимаю, каким потрясающим был мой отец. Но также — что он был мужчиной, который остался один, чтобы не были одни мы. И это тяжело. Потому что сейчас, когда его нет, я не знаю, получил ли он когда-нибудь ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама растворилась в серой утренней дымке над проспектом Мира. Она сказала

Įdomybės

082

Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома: вышла к углу, села в такси и больше не вернулась. Брату было пять. С того дня в нашем доме всё изменилось. Папа начал делать то, чего раньше не делал: вставал рано, готовил завтрак, учился стирать бельё, гладить школьную форму, неумело расчёсывал нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибался с мерой риса, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное. Но он никогда не позволял нам ни в чём нуждаться. Уставший возвращался с работы, проверял уроки, подписывал тетрадки, готовил перекусы на завтра. Мама так и не появилась ни разу. Папа никогда не привёл в дом другую женщину, не называл никого своей спутницей. Мы знали, что он порой задерживается, но его личная жизнь оставалась за стенами дома. В квартире были только я и брат. Я ни разу не слышала, чтобы он сказал, что снова влюбился. Его рутина была: работать, возвращаться, готовить, стирать, ложиться спать и всё заново. По выходным он водил нас в парк, к Москве-реке, в ТЦ — просто поглядеть на витрины. Учился завязывать мне косички, пришивать пуговицы, собирать обед. На школьные праздники мастерил нам костюмы из картона и старых тканей. Он никогда не жаловался. Никогда не говорил: «Это не моё дело.» Год назад папа ушёл к Богу. Всё случилось быстро, времени на долгие прощания не было. Разбирая его вещи, я нашла старые записные книжки с расходами, важными датами, заметками: «оплати секцию», «купи ботинки», «своди дочку к врачу». Я не нашла ни любовных писем, ни фото с другими женщинами, ни намёка на романтическую жизнь — только следы человека, который жил ради своих детей. С тех пор меня не отпускает вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался, словно отказавшись от своего. Он больше не строил семью, не имел дом с партнёршей — был важен только для нас. Сегодня я понимаю, каким потрясающим был мой отец. Но также — что он был мужчиной, который остался один, чтобы не были одни мы. И это тяжело. Потому что сейчас, когда его нет, я не знаю, получил ли он когда-нибудь ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама растворилась в серой утренней дымке над проспектом Мира. Она сказала

Įdomybės

057

Не позволю превратить моего сына в неудачника: свекровь против музыкальной школы, муж на стороне мамы, а я выбрала счастье ребенка

11 марта Сегодня опять думала во что превратилась моя жизнь. Наверное, именно сегодня что-то внутри меня

Įdomybės

022

Не позволю превратить моего сына в неудачника: свекровь против музыкальной школы, муж на стороне мамы, а я выбрала счастье ребенка

11 марта Сегодня опять думала во что превратилась моя жизнь. Наверное, именно сегодня что-то внутри меня

Įdomybės

029

Не позволю превратить моего сына в неудачника: свекровь против музыкальной школы, муж на стороне мамы, а я выбрала счастье ребенка

11 марта Сегодня опять думала во что превратилась моя жизнь. Наверное, именно сегодня что-то внутри меня

Įdomybės

044

Не позволю превратить моего сына в неудачника: свекровь против музыкальной школы, муж на стороне мамы, а я выбрала счастье ребенка

11 марта Сегодня опять думала во что превратилась моя жизнь. Наверное, именно сегодня что-то внутри меня

Įdomybės

097

И до сих пор я иногда просыпаюсь среди ночи и спрашиваю себя: когда мой отец успел лишить нас всего? Мне было пятнадцать, когда это произошло. Мы жили в небольшой, но уютной квартире — мебель была аккуратно расставлена, в холодильнике всегда находилась еда после похода в магазин, а коммуналку мама почти всегда платила вовремя. Я училась в десятом классе, мои заботы сводились к тому, чтобы подтянуть математику и накопить деньги на модные кроссовки, которые давно хотела. Всё начало меняться, когда отец стал возвращаться домой всё позже. Заходил, даже не здоровался, бросал ключи на стол и уходил в комнату с телефоном в руке. Мама встречала его словами: — Опять поздно? Думаешь, эта квартира сама себя будет содержать? Он отвечал холодно: — Оставь, я устал. Я слушала их из своей комнаты, в наушниках, делая вид, будто ничего не происходит. Как-то вечером я увидела, как он разговаривает по телефону на балконе. Тихо смеялся, говорил что-то вроде «почти готово» и «не переживай, я всё решу». Завидев меня, сразу отключился. Я почувствовала что-то неладное, но промолчала. В пятницу, когда всё случилось, я пришла из школы и увидела распахнутый чемодан на кровати. Мама стояла у двери спальни с красными глазами. Я спросила: — Куда он собирается? Он даже не посмотрел на меня: — Меня не будет какое-то время. Мама закричала: — На какое-то время и с кем? Говори правду! Он вспыхнул и заявил: — Ухожу к другой женщине. Надоела мне эта жизнь! Я заплакала: — А как же я? А школа? А наша квартира? Он только бросил: — Вы справитесь. Захлопнул чемодан, взял с полки документы, сунул в карман кошелёк и ушёл, даже не попрощавшись. В тот же вечер мама попыталась снять деньги в банкомате — карта заблокирована. На следующий день в банке сказали, что счёт пуст. Отец снял все накопленные за годы деньги, оставил несколько месяцев неоплаченных счетов и оформил кредит на маму, даже не предупредив. Помню, как мама сидела за столом, перебирала квитанции на старом калькуляторе, плакала и повторяла: — Нет, ни на что не хватает… ни на что… Я помогала ей считать, но ничего не понимала из всего происходящего. Через неделю у нас отключили интернет, а потом едва не выключили свет. Мама стала искать работу — убирала по чужим квартирам. Я начала продавать сладости в школе. Мне было стыдно ходить на переменах с пакетом конфет, но я знала: дома не хватает даже самого необходимого. Как-то я открыла холодильник — там стояла только кувшин с водой и кусочек помидора. Я села на кухне и тихо расплакалась. Тем вечером ели просто варёный рис, без всего. Мама извинялась, что больше не может дать мне то, что раньше давала. Гораздо позже я увидела фото папы с той женщиной в ресторане — подняли бокалы с вином. У меня тряслись руки. Я написала ему: «Пап, мне нужно на школьные учебники». Он ответил: «Я не могу содержать две семьи». Это был наш последний разговор. После этого он больше не звонил. Не спросил, закончила ли я школу, здорова ли, не нужна ли какая-то помощь. Исчез. Сейчас я работаю, сама оплачиваю все счета и поддерживаю маму. Но эта рана не зажила. Дело не только в деньгах, а в предательстве, в холоде, в том, как он оставил нас утопать в проблемах и пошёл дальше, будто ничего не было. Но всё равно, по ночам я просыпаюсь и задаю себе один и тот же вопрос: Как научиться жить, если твой отец забрал всё и оставил тебя учиться выживать ребёнком?

И по сей день бывает, проснусь среди ночи, смотрю в потолок и думаю: когда же мой папа умудрился забрать

Įdomybės

07

— Чья ты, малышка? ..— Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься. Подняла на руки, принесла к себе. А в селе уж соседи сбежались — новости тут разлетаются мигом. — Господи, Ганна, откуда у тебя ребёнок? — И что теперь, будешь с ней делать? — Ты с ума, что ли, сошла, Ганна? — Где тебе детей содержать? Чем кормить-то будешь? Скрипнула старенькая половица — опять думаю, надо починить, а всё некогда. Села за стол, достала свой тетрадный дневник: страницы жёлтые, как прошлогодняя листва, а чернила всё те же — хранят мысли мои. За окном метель, берёза веткой стучит в стекло, будто на чай зовётся. — Чего, белая-кудрявая, шумишь? — говорю я ей. — Потерпи, весна не за горами. Смешно с деревом по душам говорить, но когда одна живёшь — всё вокруг оживает. После страшных лет я вдовой осталась — Стёпа мой погиб. Последнее его письмо бережно храню — пожелтевшее, замятое, потому что перечитывала тысячи раз: «скоро буду, люблю, счастливо заживём…» А через неделю узнала. Детей мне Бог не дал; может, и правильно — в те голодные годы прокормить нечем было. Председатель, Николай Иванович, всё утешал: — Не горюй, Ганна. Замуж выйдешь ещё — молодая ты! — Не пойду я больше замуж, — говорю твёрдо. — Один раз любила, хватит. В колхозе работала с рассвета до темна. Бригадир Петрович часто подзывал: — Ганна Васильевна, пора бы домой! — Ещё поработаю, коль руки живы, душа не стареет. Господарка у меня простая — коза Маня, такая же упертая, как я сама. Пять курочек — лучше любого петуха разбудят. Соседка Клавдия подкалывала: — Ты не индюк ли? Чего твои куры гонят раньше всех? Огород держу — картошка, морковка, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью закрутки делаю — огурцы солёные, помидоры, грибы. А зимой банку откроешь — будто лето ворвалось. Тот день помню — сырой, мартовский, промозглый. Утром дождь, к вечеру — мороз. Пошла я в лес за хворостом — печку топить надо. Хвороста много после бурь. Собрала вязанку, иду домой через старый мост и слышу — кто-то плачет. Подумала — ветер, ан нет: по-детски всхлипывает. Спустилась под мост — маленькая девочка сидит, в грязи вся, платье рваное, глаза перепуганные. Увидела меня — замерла, дрожит, как листочек. — Чья ты, малышка? — спрашиваю тихо. Молчит, только глазами хлопает. Губы синие, руки опухшие. — Совсем окоченела, — говорю. — Пойдём, домой тебе надо. Подняла на руки — лёгкая, будто комочек. Завернула в платок, прижала к груди. Думаю: какая же мать оставила своё дитя под мостом?.. Не укладывается в голове. Вязанку хвороста бросила — не до неё. Всю дорогу ребёнок молчит, только в шею цепляется своими замёрзшими пальчиками. Принесла домой, а тут уж соседи собрались — новость по селу как пожар пошла. Клавдия первой бежит: — Господи, Ганна, с мосту нашла? — Нашла, покинутую. — Ох, несчастье!.. — сплеснула руками. — Ну а дальше? — Оставлю у себя. — Неуд, Ганна! — это баба Мотя, — Куда тебе ребёнка? Чем кормить? — Бог даст, как-нибудь. Прогрею, прокормлю. Сначала топила печь, воду грела. Девочка худая, синяки. Выкупала, одела в кофту свою — детских вещей нет. Кормить стала — борщом, хлебом. — Как зовут-то тебя? Молчит. Страх или не умеет говорить. На ночь уложила на свою кровать, сама на лавке. Встаю ночью — проверяю, всё ли живо. Спит, свернувшись калачиком. На утро пошла в сельсовет заявлять. Голова, Иван Степанович, развёл руками: — Нет заявлений о пропаже. Может, из города подкинули. — А как быть? — По закону — в детдом. В район позвоню. — Постой, Степаныч, дай времени, авось найдутся. Пока у меня будет. — Ганна Васильевна, подумайте… — Нечего думать. Решено. Назвала её Машей — в честь мамы. Ждала родителей, но никто не объявился. И слава Богу — привыкла к ней, как к родной. Тяжело было поначалу — не говорила, только глазами всё выискивает, по ночам плачет. Прижимала, гладила: — Всё хорошо, доченька. Теперь всё хорошо. Из старых платьев пошила ей одежду — скромно, но весело. Клавдия посмотрела: — Золотые у тебя руки, Ганна! Всё умеешь. — Жизнь научит и шить, и нянчить. Но не все так понимали; особенно баба Мотя — увидит, крестится: — Не к добру, Ганна. Подкидыша дома держать — беду нажить… — Замолчи, Мотя! Не тебе чужое судить. Моя она теперь, точка. Колхозный председатель тоже ворчал: — В детдом бы, там и прокормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там сирот хватает. Потом помогать стал — молоко, крупу присылал. Маша оживала: сначала слово, потом и фраза появилась. Как засмеялась впервые — я аж сама рассмеялась, хоть упала со стула. Всё ей интересно, город помогает. А потом Машенька заболела — высокая температура. К нашему фельдшеру, Семёну Петровичу: — Помоги, ради Христа! — У меня на весь колхоз три таблетки… Жди, может, через неделю привезут. — Через неделю?! До завтра может не дожить! В район пошла — девять километров по грязи. Добралась, привели врача, Олег Михайлович, дал лекарства бесплатно: — Только выходи девочку. Трое суток не отходила от постели, шептала молитвы, меняла компрессы. На четвёртый день — жар спал, глаза открыла, шепчет: — Мама, пить хочу. Мама… Первый раз назвала меня так. Я заплакала от счастья, усталости, всего сразу. А она слёзы мне пальчиком стирает: — Мама, чего ты? — Не болит, дочка… это радость моя. После болезни совсем другой стала — ласковая, разговорчивая. В школу пошла — учительница хвалит: — Способная девочка, всё схватывает! А село привыкло, перестали за спиной судачить. Баба Мотя пирогами стала угощать, особенно когда Маша ей печь растопить помогла — зимой, когда старушка с радикулитом слегла, а дров нет. Маша с Мотей подружилась — вязать научилась, сказки слушала, а бабушка перестала говорить про плохую кровь. Шли годы. Маше девять исполнилось, впервые заговорила о мосте. Вечерами сидим у стола: я носки штопаю, она куколку качает. — Мама, помнишь, как нашла меня? Сердце у меня ёкнуло, но виду не подала: — Помню, доченька. — А я чуть помню — холодно было. И страшно. Женщина плакала, потом ушла. Спицы выпали… Она продолжает: — Лица не помню, только синюю косынку. И всё просила: «Прости меня, прости…» — Машенька… — Не переживай, мама, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь, я рада, что ты меня спасла. Обняла я её, в горле – ком. Сколько дум было — кто она, та женщина в платке? Почему бросила? Может, сама несчастна была… Судить не мне. В ту ночь долго не спала, думала: вот как судьба разворачивается. Жила-бывшая одна, а оказалось — не наказание, а подготовка к счастью: чтобы согреть и приютить брошенное дитя. Маша стала больше спрашивать о прошлом. Я не скрывала, объясняла так, чтоб не ранить: — Бывает, что человек не может иначе — обстоятельства тяжёлые. Может, мама твоя сильно страдала… — А ты бы так не сделала? — спрашивала. — Никогда, — отвечала я. — Ты моё счастье, моя радость. Годы летели. Маша в школе учится на отлично, прибегает домой: — Мама, у меня талант, Мария Петровна похвалила! Учительница — Мария Петровна — говорит: — Ганна Васильевна, девочке нужно дальше учиться. Дар у неё редкий — к языкам, литературе. Видели бы вы её сочинения! — Как ей учиться-то, денег нет… — А я бесплатно помогу. Грех способности закапывать. Мария Петровна стала дополнительно заниматься — вечерами книги изучают, я им — чай с вареньем. Слушаю — про Пушкина, Лермонтова, Тургенева… Радуюсь: моя девочка всё схватывает. В девятом классе Маша влюбилась в приезжего мальчика, перейдя в старшую школу. В стихах изливала чувства — под подушкой тетрадь хранила. Я делала вид, что не замечаю, но сердцем понимала всё. После выпуска документы в педуниверситет подала. Я все деньги отдала, даже корову Зорьку продала — жалко, но что делать. — Как же без коровы? — переживала Маша. — Проживу, картошка есть, куры несутся — а тебе учиться надо. Когда пришло письмо о зачислении, всё село радовалось, председатель колхоза поздравил: — Молодец, Ганна, воспитала, обучила. Теперь у нас студентка своя! Как она уезжала — стоим у остановки, обънимает меня, слёзы льёт. — Буду писать каждую неделю, мама! На каникулы приеду. — Конечно, доченька, пиши… Автобус уехал, а я всё стою. Клавдия подошла, обняла: — Пойдём, Ганна, дома дел полно. — Я счастлива, Клава. Вроде чужая, а выходит, Богом данная. Слово держала — часто писала, каждое письмо как праздник. О жизни, учёбе, о городе. А между строк — тоска по дому. На втором курсе Серёжу встретила — студент-историк, потом в письмах стала упоминать. На каникулы — знакомиться привезла. Парень — серьёзный, работящий, крышу перекрыл, забор починил, с соседями ладит. Вечерами на веранде — про историю рассказывал. Видно — любит мою Машу. Когда приезжали на выходные — всё село сбегалось: смотреть, какая красавица выросла. Баба Мотя уж совсем старенькая, крестится: — Господи, против была я, когда брала её. Прости старую! Гляди, какое счастье выросло… Теперь Маша учительницей в городской школе работает. Детей учит, как училась у Марии Петровны. С Серёжей живут душа в душу, внучку родили — Ганнуся, в мою честь. Ганнуся — точь-в-точь маленькая Маша, только по характеру бойчее. В гости приезжает — весь дом вверх дном: всё ей интересно, везде сунет нос. А я радуюсь — пусть шумит! Дом без детского смеха — как церковь без колоколов. Вот сижу, пишу в свой дневник, а за окном метель, всё по-старому скрипит половица, берёза стучит в окно — но теперь в этой тишине уют. Благодарю каждый день за Машу, за судьбу, что завела меня к старому мосту. На столе — фотография: Маша с Серёжей и Ганнусей. А рядышком — та самая старая косынка, в которую тогда завернула дочь. Храню память — потрогаю, и тепло тех времён возвращается. Вчера письмо пришло — Маша пишет, снова ждут малыша. Мальчика, имени уже выбрали — Степан, в честь моего мужа. Значит, род не прервётся, будет кому память хранить. А старый мост давно снесли — бетонный построили. Редко теперь прохожу, но всякий раз останавливаюсь: думаю — сколько изменит один случай, один плач ребёнка в сыром мартовском вечере… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы ценить близких. Но я думаю иначе: она готовит нас к встрече с теми, кому мы нужнее всего. Не важно, кровные или нет — важно, что сердце подскажет. А моё не ошиблось — под старым мостом, в ту промозглую весну.

Ты чья, девчонка?.. Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься. Я подняла её на руки. Принесла в свою избу