Įdomybės

Знаешь, я долгое време мислила, что мой муж честно платит алименты своим трём дочкам от первого брака.

Įdomybės

0129

Мой отец рассказσεл мне в 72 года, что собирается жениться на своей однокласснице!

Мой папа, Иван Петрович, в свои 72года вдруг заявил, что собирается жениться на своей однокласснице!

Įdomybės

028

Женился на женщине с ребёнком. Через восемнадцать лет она меня оставила, но её дочь выбрала провести праздники со мной.

22 декабря. Сегодня было тихо, я сидел дома в пижаме, несмотря на то что уже три часа дня, ел гречневые

Įdomybės

016

Я знаю, как лучше: семейная борьба с детской аллергией, непрошенными советами, бабушкиным пирожком и неожиданной разгадкой

Дневник Дмитрия, март, Москва Последнее время, если честно, силы на исходе. Утро началось с того, что

Įdomybės

Понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять: мой брак был как тот абонемент в спортзал, который покупаешь в январе — сначала полон благих намерений, а потом забываешь о нём до следующего года.

Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять: мой брак как тот абонемент в фитнес-клуб, который покупаешь

Įdomybės

046

У него со мной особенные отношения, никак не сравнить с тем, что было с ней

25сентября, 2024г., запись в дневнике Кто это? спросила я, когда телефон Димы лежал на кухонном столе

Įdomybės

032

Бывший вдруг появился в субботу днем с огромным букетом цветов, коробкой шоколадных конфет, пакетом подарков и той самой обаятельной улыбкой, которую я не видела уже несколько месяцев. Я решила, что он пришёл извиниться или поговорить о том, что осталось между нами несказанным. Было странно, ведь после расставания он был холоден, будто я ему совершенно чужая. Как только он зашел, сразу начал говорить о том, как скучал, как много думал обо мне, что я «женщина всей его жизни» и что он осознал свои ошибки. Он говорил так быстро, словно учил эти слова наизусть. Я молча слушала его, не понимая, откуда вдруг столько нежности после месяцев тишины. А потом он подошел ближе, обнял меня и сказал, что хочет «вернуть всё, что было нашим». Во время разговора он достал флакон духов, браслет и коробочку с письмом — всё выглядело очень романтично. Затем принялся убеждать меня, что нам нужно попробовать ещё раз, что он меняется ради меня и хочет всё делать правильно. Мне стало не по себе — всё напоминало сказку, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Да и раньше он никогда не был так внимателен. Правда открылась, когда я предложила ему сесть и спросила прямо, зачем он пришёл. Тогда он начал путаться, сказал, что у него «небольшие проблемы с банком», что ему нужен кредит на «бизнес ради нашего общего будущего», и что ему не хватает лишь одной подписи — моей. В этот момент я поняла, почему он явился столь любвеобильным и с такими подарками. Я заявила, что ничего подписывать не стану. Тогда его лицо моментально изменилось. Улыбка исчезла, он с раздражением бросил цветы на стол и начал кричать, как я могу ему не доверять, что это «шанс всей его жизни». Он говорил так, будто я ему что-то должна. И даже нахально добавил, что «если я его ещё люблю», должна помочь. Всё развалилось так же резко, как началось. Поняв, что меня не переубедит, он сменил тактику. Стал жаловаться, что без этого кредита он «пропал», что если помогу, он «официально вернётся ко мне» и мы сможем «начать всё с чистого листа». Говорил это с поразительным равнодушием, смешивая примирение с корыстью. Тогда я окончательно осознала, что все подарки, цветы и красивые слова — не что иное, как спектакль ради моей подписи. В конце, когда я снова твёрдо отказалась что-то подписывать, он собрал почти все свои подарки: забрал шоколад, духи и даже браслет. Только цветы остались валяться на полу. Уходя, обозвал меня неблагодарной и сказал, чтобы потом не говорила, что он не пытался спасти наши отношения. Захлопнул дверь так, словно я осталась в долгу перед ним. Вот так их «примирение» длилось ровно пятнадцать минут.

Мой бывший объявился в субботу после обеда на пороге стоял с гигантским букетом роз, коробкой конфет

Įdomybės

029

Моя сестра уехала в командировку, и на три дня я осталась отвечать за свою пятилетнюю племянницу, Соню. Всё шло тихо и спокойно—пока не настал ужин. Я приготовила ароматное рагу из говядины, поставила перед Соней тарелку, а она будто бы не замечала её, просто сидела и смотрела на рагу, словно его не существовало. Я осторожно спросила: «Соня, почему ты не ешь?» Она опустила взгляд и тихонько прошептала: «Мне сегодня можно кушать?» Я улыбнулась, пытаясь её приободрить, и сказала: «Конечно, можно». В тот же миг Соня разрыдалась. Сестра, Ольга, уехала ранним понедельничным утром — в руках ноутбук, на лице уставшая родительская улыбка, которую невозможно снять. Даже не успела закончить напоминания про лимиты на мультики и режим сна, как Соня, обливаясь слезами, обхватила Ольгу за ноги, будто пыталась физически не отпустить маму. Ольга осторожно освободила себя, поцеловала её в лоб и пообещала, что вернется очень скоро. Входная дверь закрылась. Соня осталась стоять в коридоре, всматриваясь в пустое место, где только что была мама. Она не плакала и не капризничала, просто погрузилась в молчание, непривычное для её возраста. Я попыталась развеселить её: мы строили шалаш из одеял, рисовали единорогов, танцевали на кухне под глупую музыку—Соня чуть улыбнулась, но как будто через силу. Но в течение дня я стала замечать странные мелочи. Соня просила разрешения на всё. Не обычные детские «Можно сок?», а мелочи: «Можно мне тут посидеть?» или «Можно потрогать это?» Даже когда я рассказала смешную историю, она спросила: «Можно смеяться?» Я думала, что это обычное переживание из-за разлуки с мамой. Вечером я решила приготовить что-то уютное—домашнее рагу из говядины с морковкой и картошкой, чтобы создать ощущение уюта. Я подала ей маленькую тарелку и села напротив. Соня смотрела на рагу как на что-то чужое. Не взяла ложку, не моргала, плечи сжались, будто ждала чего-то плохого. Минут через десять я спросила: «Соня, почему не ешь?» Она медленно опустила голову и шепнула: «Мне сегодня можно кушать?» Я машинально улыбнулась, пытаясь её подбодрить. «Конечно, можно. Всегда можно.» Соня тут же разрыдалась — громко, судорожно, будто копила эти слёзы очень долго. И тогда я поняла — дело совсем не в рагу. Я обошла стол и присела рядом. Соня рыдала, дрожала всем телом, но сразу обняла меня — будто тоже ждала разрешения на это. Я гладила её и повторяла: «Ты в безопасности. Ты ничего плохого не сделала.» Соня плакала ещё сильнее. На вид это были не капризы из-за пролитого сока — а настоящая детская тоска и страх. Когда она немного успокоилась, я спросила: «Соня, почему ты подумала, что тебе нельзя есть?» Она долго крутила пальцы, и тихонько сказала: «Иногда… нельзя.» В комнате повисло молчание. Я старался не показать растерянность. «Что значит иногда нельзя?» — мягко спросила я. Соня пожала плечами, глаза снова наполнились слезами. «Мама говорит, я много ем. Или если я плохо себя веду. Или если плачу. Она говорит, что я должна учиться.» Во мне всё вздрогнуло. Это не просто строгость — это правило, которое ребёнка научили переживать. Я сказала очень спокойно: «За всё время, что ты со мной, правило одно — ешь, когда хочешь. Никаких запретов.» Соня несколько раз вытерла слёзы, и после ложки рагу чуть расслабилась. Потом прошептала: «Я голодала весь день.» Я с трудом сдерживала слёзы. После ужина мы выбрали мультфильм, Соня заснула на диване, её ладошка лежала на животе — будто следила, чтобы еда никуда не исчезла. Ночью я сидела в темноте и смотрела на телефон, размышляя: позвонить Ольге и потребовать объяснений или сначала разобраться самой, чтобы Соня не оказалась в опасности. Утром я приготовила оладьи с черникой. Соня зашла на кухню в пижаме, увидела тарелку и застыла. «Для меня?» — осторожно спросила она. «Да. Кушай сколько хочешь.» Соня ела медленно, напряжённо смотрела, не поменяю ли я мнение. На втором оладушке прошептала: «Это мой любимый.» В течение дня я наблюдала за ней: Соня пугалась даже моего повышенного голоса, извинялась за каждую мелочь — будто ждала наказания за любое движение. В какой-то момент Соня выложила пазл и вдруг спросила: «Ты будешь злиться, если я не закончу?» «Нет, конечно», — ответила я, обнимая её. Она крепко прижалась ко мне. Потом задала вопрос, от которого у меня перехватило дыхание: «Ты меня любишь, даже если я ошибаюсь?» Я крепко обняла её: «Всегда буду любить.» Когда Ольга вернулась вечером, Соня обняла ее осторожно — не как ребёнок, уверенный в тепле. Ольга поблагодарила меня и пошутила про Соню — «Слишком чувствительная, наверное, маму слишком сильно скучала». Пока Соня была в ванной, я тихо спросила: «Оль, можно поговорить?» Ольга тяжело вздохнула: «О чём?» Я, почти шёпотом: «Соня вчера спросила, можно ли ей есть. Она сказала, что иногда нельзя.» Ольга напряглась: «Она это сказала?» «Сказала. Она не шутила, очень плакала.» Ольга отвернулась, потом сказала слишком быстро: «Она просто слишком чувствительная. Её доктор говорил, что детям нужны границы.» «Это не граница, это страх», — с трудом удерживая голос, сказала я. В глазах Ольги вспыхнуло раздражение: «Ты не её мама.» Но я не могла всё это игнорировать. Ночью, уехав домой, я сидела в машине и думала о Сонином тихом вопросе о еде, о её руке на животике, о правилах, которые ребёнок переживает как закон. Поняла: страшнее всего не то, что видно внешне, а то, во что ребёнок научился верить. Если бы вы оказались на моём месте — что бы вы сделали? Стали бы вновь говорить с сестрой, позвонили бы кому-нибудь за советом или попытались бы завоевать ещё больше доверия Сони и документировать происходящее? Напишите, что думаете — я правда не знаю, какой будет правильный шаг.

Моя сестра уехала в командировку, и я должен был присматривать за её пятилетней дочкой несколько дней.

Įdomybės

044

Оставайся с ребёнком, а я одна поеду на свадьбу к брату: муж пришёл с работы и заявил, что отправится на праздник без меня — денег не хватает, ты оставайся дома

Дневник, 12 марта Вчера вечером муж пришёл с работы какой-то задумчивый, замкнутый. Я едва успела спросить