На отдыхе с невыносимыми родственниками всё казалось наполовину реальностью, наполовину сонным наваждением
А почему ты майонез такой выбрала для «Оливье», дешёвый? Я же просила «Провансаль» брать, он сытнее
«Чья ты, девочка? – Пойдем, я отнесу тебя домой, согреешься. Нашла под старым мостом, принесла к себе. Соседи сразу сбежались – новости в деревне расходятся быстро. “Господи, Ганна, где ты ее взяла? – А что ты с ней будешь делать? – Ты с ума сошла, Ганна? Куда тебе ребенка? Как кормить будешь?” Скрипит пол старенького дома, сижу за столом, достаю пожелтевший дневник – страницы, как осенние листья, но чернила хранят мои мысли. За окном вьюга, береза стучит в окно, будто просится в гости. Говорю дереву: “Потерпи, весна скоро”. Одна осталась – муж, Степан, погиб, а его последний, затертый временем, письмецо до сих пор храню. Детей Бог не дал, может, и к лучшему – в те годы прокормить было нечем. В колхозе работала с рассвета до заката, хозяйство небольшое – коза Манька, пять кур, огород, закрутки. А в тот промозглый март, когда топливо искала, под мостом встретила её – девочка вся в грязи, мокрая и испуганная. Подняла, закутала в платок, принесла домой, соседи ахнули: “Куда тебе ребенка?” А я отвечаю: “И Бог поможет прокормить”. В сельсовет – заявить про находку, но ни заявлений, ни родственников. Стала она мне дочерью, назвала Марией – в честь мамы. Трудности, болезни, скупая помощь соседа, ночные страхи – всё прошли вместе. А потом впервые назвала меня мамой, и жизнь заиграла новыми красками. Маша росла, в школу пошла, стала способной. Все село привыкло, даже баба Мотря пирогами угощать стала. Девочка – радость и утешение. Фельдшер помогал, учительница занималась дополнительно, всегда хвалили Машу. Поступила в институт, вышла замуж, подарила внучку – Ганнусю. Теперь смех в доме – как звон колоколов. Смотрю на пожелтевший платок, на фотографию, и думаю: сколько может изменить одна встреча у старого моста, один детский всхлип в промозглый мартовский вечер?.. Доля испытывает нас одиночеством, чтобы приготовить к самой важной встрече – тем, кому мы нужны всем сердцем. Мое сердце тогда не ошиблось». Ты чья, маленькая? Давай-ка я тебя домой отнесу, пока совсем не замерзла. Подхватила её на руки.
Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома — вышла к углу, села в такси и больше не вернулась. Мой брату было пять. С тех пор всё в нашей квартире изменилось: папа начал делать то, чего раньше не умел — вставал рано, чтобы приготовить завтрак, учился стирать одежду, гладить школьную форму, неуклюже расчёсывал нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибался с рисом, пережаривал котлеты, забывал разделять белое и цветное бельё. Но всё равно мы ни в чём не нуждались: он приходил с работы уставший и проверял наши домашние задания, подписывал дневники, собирал перекус на следующий день. Мама так и не вернулась ни разу, а папа не привёл домой ни одной женщины, ни разу не назвал никого своей избранницей. Мы знали, что он может задерживаться, но его личная жизнь всегда оставалась вне стен нашей квартиры — дома были мы с братом. Я ни разу не слышала, чтобы он говорил, что снова влюбился: его будни были работой, домом, готовкой, стиркой и повтором. По выходным он водил нас в парк, на реку, в торговый центр — пусть просто смотреть витрины. Он научился заплетать косички, пришивать пуговицы, готовить обед, а школьные костюмы мастерил из картона и старых вещей. Никогда не жаловался и не говорил «это не мужское дело». Год назад папа ушёл к Богу — всё случилось быстро, попрощаться времени не было. Разбирая его вещи, я нашла тетради с расходами, важными датами, заметками вроде «заплатить за секцию», «купить обувь», «отвести дочь ко врачу»; ни писем о любви, ни снимков с другой женщиной, никаких романтических следов — только забота о нас. С тех пор меня не отпускает один вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла, чтобы искать своё счастье, а папа будто отказался от своего ради нас. Он больше не создал семью, не был чьим-то приоритетом, кроме нас. Теперь я понимаю, что у меня был уникальный отец, но также — мужчину, который остался один, чтобы нашу жизнь не затмило одиночество. Сейчас его нет, и я не знаю, получил ли он ту любовь, которую заслуживал. Мне было восемь лет, когда мама ушла из нашего дома. Вышла на улицу, села в такси у самого подъезда и
Да дай ты мне уже открыть, ну! Гости же приехали, голос свекрови, резкий, властный, перекрыл даже хриплый
Скамейка для двоих 28 марта. Погода опять ни шатко ни валко. Снег уже сошёл, земля в аллеях возле дома
Нужно сыну, начал я. Пятьдесят тысяч, Степан. Пятьдесят сверху тридцати алиментов. Валентина бросила
Ну что за напасть, устало проворчал Дмитрий, приседая перед дочкой и всматриваясь в эти красные пятна
Да дай ты мне уже открыть, ну! Гости же приехали, голос свекрови, резкий, властный, перекрыл даже хриплый
