Įdomybės

Дневник, 3 марта 2025г. Жизнь, как говорят, не спрашивает, готов ли ты к её ударам. Она бьёт без предупреждения

— Пусть летит одна, может, ее украдут там! — свекровь нахмурилась, переживая, что Алиса решилась на отпуск в Таиланде: тревожный вечер перед отъездом, обсуждение по телевизору ужастиков про Юго-Восточную Азию, категоричный запрет, угрозы похищения ради органов, спор семьи вплоть до ультиматума — но Алиса упрямо летит одна, чтобы доказать, что мир добрее страшилок, а мамы волнуются везде одинаково — неожиданное открытие на другом конце света, звонок свекрови с тайской гестхаус-хозяйкой, тревоги и предрассудки растворяются в живом общении, а возвращение превращается во взаимное понимание и новые семейные планы.

Пусть она едет одна. Может, и не вернется жестко сказала свекровь Душный, вязкий июльский вечер перед

Įdomybės

Мне 69 лет, полгода назад мой муж ушёл в мир иной. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было — только мы вдвоём: наш труд, наша жизнь, наши привычки, наши маленькие радости. Вначале всё казалось обыденным — усталость, боли, которые то появлялись, то исчезали, несрочные обследования. Затем пришли анализы, больницы, лечение, а я была рядом с ним на каждом шагу. Я выучила расписание его лекарств, запомнила, какую еду ему теперь нельзя, научилась по глазам понимать, когда боль не даёт ему спать. Я просто держала его за руку, потому что иногда больше ничего нельзя сделать, кроме как просто быть рядом. Вставала раньше, чтобы приготовить ему завтрак. Помогала ему мыться, когда у него уже не было сил. Рассказывала ему мелочи, чтобы отвлечь от тяжёлых мыслей… но бывали минуты, когда он уже не отвечал. В тот день он лежал в постели и держал меня за руку. Не было торжественных слов, не было сцен — он просто… ушёл. В одно мгновение он был здесь, а в следующее — его не стало. Я вызвала скорую, но было слишком поздно. День прощания был странным — пришли люди, которых я не видела много лет, говорили привычные фразы: “Был хорошим человеком”, “Теперь ему спокойно”, “Держитесь”. Я лишь кивала, не понимая, чему соглашаюсь. Потом все ушли, и дом стал огромным — не по размеру, а по пустоте. Тяжелее всего по ночам. Ложусь спать рано, чтобы не слышать тишину. Раньше мы вместе смотрели новости, он комментировал и смешил меня, потом спрашивал, не сделать ли мне чай. Теперь я включаю телевизор просто, чтобы были какие‑то голоса, чтобы не так ощущать пустоту. У меня нет детей, кому позвонить. Нет внуков. Некому пожаловаться, что ноет спина или что врач сменил таблетки, или признаться, что испугалась, когда стало плохо и не было кому подать воды. Воскресенья тяготят особенно — раньше гуляли в парке, покупали хлеб, шли медленно, будто времени впереди целая жизнь. Он всегда отставал, я шутила, что он упрямый, а он смеялся. Теперь хожу одна. Люди смотрят с жалостью… или вовсе не замечают. В магазине беру только самое необходимое — не знаю, для кого готовить. Бывают дни, когда не говорю ни с кем — вообще. Иногда удивляюсь, услышав свой голос в ответ на приветствие соседа. Я не жалею, что у нас не было детей. Но только теперь понимаю, что значит стареть в одиночестве. Всё медленнее, тяжелее, тише. Никто не ждёт, не спрашивает, дошла ли я домой, приняла ли таблетки. Я всё ещё здесь, потому что… у меня нет другого выбора. Встаю, делаю что нужно, затем ложусь спать. Не ищу жалости и не хочу, чтобы меня жалели. Просто хочу сказать вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь, остаёшься в мире, где всё остальное теряет смысл.

Мне сейчас шестьдесят девять лет, и вот уже полгода как моего мужа нет среди нас отправился обитать в

Įdomybės

098

Добрый человек в непростой ситуации

Я расскажу вам, как у нашей Марии, бывшей учительницы, всё раскрылось. Всё началось, когда её дочь Яна

Įdomybės

«— Мишенька, мы уже пять лет ждали. Пять лет! Врачи говорят, детей у нас не будет. А тут вдруг… — Мишенька, посмотри! — я замерла у калитки, не веря глазам. Муж неуклюже переступил порог, согнувшись под тяжестью ведра с рыбой. Июльская утренняя прохлада пробирала до костей, но то, что я увидела на лавке у забора, заставило забыть о холоде. — Что там? — Михаил поставил ведро и подошёл ближе. На старой лавке лежала плетёная корзина, в которой, завернутый в выцветшую пелёнку, спал ребёнок. Его огромные карие глаза смотрели на меня прямо — без страха, без интереса, просто смотрели. — Господи, — выдохнул Михаил, — откуда он взялся? Я аккуратно провела пальцем по его тёмным волосам. Малыш не пошевелился, не заплакал — только моргнул. В его крошечном кулачке зажат был листочек бумаги. Я осторожно разжала пальчики и прочла записку: «Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите». — Надо звонить в полицию, — нахмурился Михаил, почесал затылок. — И в сельсовет сообщить. Но я уже взяла малыша на руки, прижала к себе. От него пахло дорожной пылью и немытыми волосами. Комбинезон был потрёпанный, но чистый. — Анна, — Мишенька тревожно глянул на меня, — мы не можем просто так его взять. — Можем, — я встретилась с ним взглядом. — Мишенька, мы пять лет ждали. Пять. Врачи говорят, детей не будет. А тут… — Но законы, документы… Родители могут объявиться, — возразил он. Я покачала головой: Не появятся. Я чувствую это. Мальчик вдруг широко мне улыбнулся, будто понимал наш разговор. Этого было достаточно. Через знакомых мы оформили официальную опеку и документы. 1993 год был непростым. Через неделю мы заметили странное: малыш, которого я назвала Ильёй, не реагировал на звуки. Сначала думали — просто задумчивый. Но когда соседский трактор прогрохотал под окнами, а Илья даже не вздрогнул, сердце сжалось. — Мишенька, он не слышит, — прошептала я вечером, укладывая ребёнка спать в старую колыбель, доставшуюся от племянника. Муж долго смотрел на огонь в печи, потом вздохнул: Поедем к врачу в Заречье. К Николаю Петровичу. Врач осмотрел Илью и развёл руками: Глухота врождённая, полная. Операция — бессмысленна. Я рыдала всю дорогу домой. Михаил молчал, стискивая руль так, что костяшки побелели. Вечером, когда Илья уснул, он достал из шкафа бутылку. — Мишенька, может, не надо… — Нет, — он налил полстакана и выпил залпом. — Не отдадим. — Кого? — Его. Никому не отдадим, — твёрдо сказал он. — Сами справимся. — Но как? Как его учить? Как?.. Михаил перебил меня жестом: — Если надо — ты научишься. Ты ведь учительница. Придумаешь. Этой ночью я не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, и думала: “Как учить ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё нужное?” На рассвете пришло понимание: у него есть глаза, руки, сердце. Значит, есть всё необходимое. На следующий день я взяла тетрадь и стала составлять план. Искать литературу. Придумывать, как учить без звуков. С этого момента жизнь изменилась навсегда. Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. В его альбоме они были не просто цветами — они танцевали, кружились в особом танце. — Мишенька, посмотри, — я позвала мужа, заходя в комнату. — Опять жёлтый. Сегодня он счастлив. За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Я освоила дактилологию — пальцевую азбуку, потом жестовый язык. Михаил учился медленнее, но самые главные слова — «сын», «люблю», «горжусь» — давно помнил. Школы для таких детей у нас не было, и я занималась с ним сама. Читать он научился быстро: алфавит, слоги, слова. Считать — ещё быстрее. Но главное — он рисовал. Всегда и везде. Сначала пальцем на запотевшем окне. Потом — на доске, которую Михаил сколотил специально для него. Позже — красками на бумаге и полотне. Краски я заказывала из города по почте, экономя на себе, чтобы у сына были хорошие материалы. — Опять твой немой что-то черкает? — фыркнул сосед Семён, заглядывая через забор. — Какой от него толк? Михаил поднял голову от грядки: — А ты, Семён, чем полезным занимаешься? Кроме как язык распускать? С сельчанами было непросто. Они нас не понимали. Дразнили Илью, обзывали. Особенно дети. Однажды он пришёл с разорванной рубашкой и царапиной на щеке. Молча показал, кто это сделал — Колька, сын самого главного в селе. Я плакала, обрабатывая рану. Илья вытирал мои слёзы пальцами и улыбался: мол, не переживай, всё хорошо. Вечером Михаил ушёл. Вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом был синяк. После этого случая Илью больше никто не трогал. К подростковому возрасту рисунки изменились. Появился собственный стиль — словно из другого мира пришедший. Он рисовал мир без звуков, но в этих работах была такая глубина, что захватывало дух. Все стены дома были увешаны его картинами. Однажды к нам приехала районная комиссия проверять, как я веду домашнее обучение. Строгая бабушка вошла и, увидев картины, застыла. — Кто это нарисовал? — спросила она шёпотом. — Мой сын, — с гордостью ответила я. — Вам надо показать это специалистам, — сняла очки. — У вашего мальчика — настоящий дар. Мы боялись. Мир за пределами села казался огромным и опасным для Ильи. Как он там без нас, без привычных жестов и знаков? — Поедем, — настояла я, собирая его вещи. — Это ярмарка художников в районе. Надо показать работы. Илье было уже семнадцать. Высокий, худой, с длинными пальцами и внимательным взглядом. Он нехотя кивнул — спорить со мной бессмысленно. На ярмарке его работы повесили в самом дальнем углу. Пять небольших картин — поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди проходили мимо, смотрели, но не останавливались. А потом подошла она — седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла, не двигаясь, перед картинами. Потом неожиданно повернулась ко мне: — Это ваши работы? — Моего сына, — я кивнула на Илью, стоявшего рядом с руками, скрещёнными на груди. — Он не слышит? — догадалась, заметив, как мы общаемся жестами. — Да, с рождения. Она кивнула: — Я Вера Сергеевна, из художественной галереи Москвы. Вот эта работа… — женщина задержала дыхание, любуясь самой маленькой картиной с закатом над полем. — В ней есть то, что многие художники ищут годами. Я хочу купить её. Илья замер, смотря на меня, пока я переводила её слова своими корявыми жестами. Его пальцы дрогнули, а в глазах мелькнуло недоверие. — Вы серьёзно не думали продавать? — в её голосе звучала профессиональная уверенность. — Мы… — я запнулась, чувствуя, как щеки краснеют. — Мы даже не думали о продаже. Это его душа на холсте. Она достала кожаный кошелёк и, не торгуясь, отсчитала сумму — такую, какую Михаил зарабатывал за полгода работы в столярной мастерской. Через неделю она пришла снова. Забрала вторую работу — ту, где руки держат утреннее солнце. А в середине осени почтальон принёс конверт. «В работах вашего сына — редкая искренность. Понимание глубины без слов. Именно это сейчас ищут настоящие ценители искусства». Столица встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась скромным помещением в старом здании на окраине. Но каждый день приходили люди с внимательными лицами. Они рассматривали картины, обсуждали композиции, цвета. Илья стоял в сторонке, наблюдая за движением губ и жестами. Хотя слов он не слышал, выражения лиц говорили сами за себя: происходило нечто особенное. Потом начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художник тишины». Его работы — словно немой крик души — находили отклик у каждого увидевшего. Прошло три года. Михаил не сдержал слёз, провожая сына на персональную выставку. Я старалась держаться, но внутри всё гудело. Сын — уже взрослый. Без нас. Но он вернулся. Однажды солнечным днём он появился на пороге с охапкой полевых цветов. Обнял нас и, взяв за руки, провёл через всё село, мимо любопытных взглядов, к далёкому полю. Там стоял Дом. Новый, белый, с балконом и огромными окнами. Давно все гадали, кто этот богатый человек, что строит здесь, но хозяина никто не знал. — Что это? — прошептала я, не веря глазам. Илья улыбнулся и вынул ключи. Внутри оказались просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель. — Сынок, — Михаил растерянно оглядывался, — это… твой дом? Илья покачал головой и жестами показал: «Наш. Ваш и мой». Потом вывел нас во двор, где на стене дома висела огромная картина — корзина у калитки, женщина с сияющим лицом, держащая ребёнка, и надпись жестами: «Спасибо, мама». Я застыла, не в силах пошевелиться. Слёзы лились по щекам, но я их не вытирала. Мой всегда сдержанный Михаил вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына. Илья ответил ему тем же, потом протянул руку мне. И мы стояли так втроём посреди поля, возле нового дома. Теперь картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре, финансирует программы поддержки. Село гордится им — нашим Ильёй, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём здесь же, в белом доме. Каждое утро я выхожу на крыльцо с чашкой чая и смотрю на картину на стене. Иногда думаю — что было бы, если бы в тот июльский рассвет я не вышла тогда? Если бы не увидела его? Если бы испугалась? Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждые выходные приезжает домой. Обнимает меня — и все сомнения исчезают. Он никогда не услышит моего голоса. Но знает каждое слово. Он не услышит музыки, но создаёт свою — из красок и линий. И, глядя на его счастливую улыбку, я понимаю: самые главные моменты жизни происходят в полной тишине. Ставьте лайк и делитесь своими мыслями в комментариях!»

Мишенька, мы ведь уже пять лет ждём. Пять лет. Врачи сказали детей у нас не будет. А вдруг Мишенька, смотри!

Įdomybės

013

А это баночка зачем, солнышко? — спросила мама. Мальчик даже не поднял глаз: — Чтобы купить дедушке торт… У него ведь никогда не было своего. Слова эти прозвучали так искренне и по-настоящему, что у матери в горле встал ком, еще до того, как она успела понять, что слышит. На столе была лишь горстка монет, которые он складывал, будто они сокровище. Тронула маму не сумма — а сердце этого ребёнка, который ещё не знал цену деньгам, но хорошо знал, что такое благодарность. До дедушкиного дня рождения оставалась неделя. Человек с натруженными руками, молчаливый, привыкший заботиться о других и ничего не просить взамен… Однажды, почти в шутку, сказал: — Мне никогда не дарили торт только для меня… Взрослый забудет такие слова, а для ребёнка — это стало делом жизни. С тех пор: — копил мелочь, не тратил на сладости; — не покупал себе ничего после школы; — даже продал две свои рисуночки; — и каждый вечер клал в банку ещё одну монетку — под звон надежды. Наступило воскресенье, день рождения. На столе — простая покупная торта, одна криво воткнутая свеча, ребёнок, трепещущий от волнения, и дедушка, которого что-то сломило прямо в этот миг. Слёзы были не от вкуса. И не из-за размера. И не из-за цены. Он заплакал, потому что впервые в жизни… кто-то подумал именно о нём. С любовью — маленькой на вид, но бескрайней внутри. Ведь иногда самый большой поступок умещается в самой простой баночке, а настоящая любовь приходит от того, у кого меньше всего… но кто умеет чувствовать сильнее всех.

А это баночка зачем, милый? Дочка даже не подняла глаз сидит, ковыряется в своих монетках. Я хочу купить

Įdomybės

012

Найдёшь свою судьбу. Не стоит торопиться — всему своё время У Полины была давняя, немного странная традиция: каждый год, накануне Нового года, она отправлялась к гадалке. В Москве найти новую гадалку было совсем не сложно. Полина чувствовала себя одинокой — сколько ни пыталась познакомиться с достойным молодым человеком, всё безуспешно. Казалось, всех приличных парней давно разобрали… — В этом году встретишь свою судьбу! — торжественно объявила темноглазая гадалка, глядя на блестящий кристалл. — А где? Где я его встречу? — нетерпеливо спросила Поля. — Каждый год мне говорят одно и то же, а годы идут, а судьбу я так и не нашла. Мне вас рекомендовали как самую сильную гадалку. Я требую, чтобы вы назвали точное место! Иначе такой антирекламы устрою… — пригрозила девушка. Гадалка закатила глаза. Понимая, что имеет дело с невозможной клиенткой, так просто она от неё не отвяжется. Если не соврёт сейчас, будет сидеть до вечера, задерживая очередь желающих узнать свою судьбу. — В поезде встретишь! — выговорила с закрытыми глазами. — Вот прямо вижу… высокий блондин, очень красивый. Настоящий принц… — Вот это да! — обрадовалась девушка. — А в каком поезде и когда именно? — Перед Новым годом! — весело поддержала гадалка. — Езжай на вокзал, сердце само подскажет, куда взять билет… — Спасибо! — счастливо улыбнулась девушка. Полина вышла из подъезда гадалки, поймала такси и помчалась на вокзал. У кассы её энтузиазм немного поугас: она растерянно глядела на расписание, не понимая, куда брать билет… — Говорите! — раздражённо бросила кассирша. — Нижний Новгород… На тридцатое декабря. Купейный вагон, — пробормотала Поля. Она уже представляла, как сидит в уютном купе, пьёт чай, как вдруг открывается дверь и входит… тот самый принц. Дома она быстро собрала необходимые вещи — вечером уже отправление поезда… О последствиях поездки и о том, что будет делать в новогоднюю ночь в чужом городе, девушка не думала — ей хотелось одного: чтобы предсказание гадалки наконец сбылось. Ведь так грустно быть никому не нужной, особенно в праздничные дни, когда все семьями закупаются к новогоднему столу, выбирают подарки… все, кроме неё. Через несколько часов Полина уже сидела в купе с стаканом чая, как и мечтала. Осталось дождаться, когда войдёт её принц… — Здравствуйте, доченька! — приветствовала пожилая женщина, кидая огромный чемодан на полку. — Где моё место? — Вот… — растерянно заморгала Полина, показывая на полку напротив. — А вы не ошиблись? — Нет, дорогая, не ошиблась, — улыбнулась бабушка и уселась на свободную полку. — Извините, я передумала ехать! — неожиданно сказала Полина. — Потерпи минутку, сумку припрячу, — ответила женщина. — Всё… Поезд поехал, — тяжело вздохнула Полина. — Что теперь? — Почему выйти захотела? Забыла что-то? — спросила попутчица. Полина, опустив глаза, отвернулась к окну. А тем временем Светлана Александровна достала из сумки домашние пирожки и угостила соседку. — К дочери в гости ездила, сейчас домой спешу: сын с невестой приедут, вместе Новый год встречать будем. — Вам повезло… А я, наверное, Новый год на вокзале встречу, — сказала Поля с грустью. За разговором девушка решилась рассказать всю свою историю. — Эх ты, глупышка! — сказала бабушка. — Найдёшь свою судьбу. Не стоит торопиться. Всему своё время… Следующим утром Полина вышла на перрон города, который впервые видела. Помогла попутчице сойти, остановилась, не зная, куда идти дальше. — Спасибо, Полина! С наступающим! — поблагодарила Светлана Александровна. — И вас! — грустно улыбнулась девушка. Женщина посмотрела на Полину и вдруг предложила: — Поехали ко мне! Ёлку нарядим, праздничный стол накроем… — Это неудобно… — замялась Полина. — А на вокзале удобно? Поехали, не обсуждается! — решительно ответила женщина. Полина всё же согласилась. Светлана Александровна была права — снаружи бушевала метель. — Сашенька с Лизой уже дома, — улыбнулась женщина. Саша встретил маму у лифта, забрав тяжёлую сумку. — Саш, привет! А я с гостьей. Это дочь моей давней подруги, Полиночка, — женщина заговорщически подмигнула девушке. — Замечательно! Проходите, Полина. Девушка взглянула на высокого светловолосого парня и покраснела — именно такого она представляла себе в поезде… — А где Лиза? — спросила мама. — Мам, Лизы нет и не будет. Не хочу обсуждать, — нахмурился Саша. — Ладно… — растерялась женщина. Вечером все вместе провожали старый год. — Полина, вы надолго к нам? — улыбнулся Саша, положив ей в тарелку салат. — Нет, утром уеду, — сказала девушка. Уезжать ей не хотелось — в этом доме было уютно, и казалось, что она знает Светлану Александровну и Сашу всю жизнь. — Куда торопиться? — недоумевала бабушка. — Останься, Полина, в гостях! — Правильно, оставайся! У нас отличная каток, завтра вечера сходим. Не уезжай! — сказал Саша. — Уговорили, — улыбнулась Полина. — С радостью останусь. Следующий Новый год они встречали вчетвером: Светлана Александровна, Саша, Полина и маленький Артём… А вы верите в новогодние чудеса?

Судьба найдётся сама. Не стоит торопиться. У всему свой час. У Полины была давняя, немного странная традиция

Įdomybės

013

Мне 38 лет, и всего два дня назад моя жена решилась простить мне измену, которая длилась несколько месяцев: история о том, как служебный роман чуть не разрушил мою семью, что мы пережили после раскрытия, и почему шанс всё построить заново — это не подарок судьбы, а тяжелейшая ответственность

Мне тридцать восемь лет, и буквально два дня назад моя жена решила простить мне измену, которая длилась

Įdomybės

0382

Муж решил сравнить меня с бывшей супругой, и я пригласила его вернуться к ней

А вот Лариса всегда щепотку сахара в борщ бросала. Чутьчуть, как будто ножом царапала, и вкус получался