— Чья ты, малышка? ..— Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься. Подняла на руки, принесла к себе. А в селе уж соседи сбежались — новости тут разлетаются мигом. — Господи, Ганна, откуда у тебя ребёнок? — И что теперь, будешь с ней делать? — Ты с ума, что ли, сошла, Ганна? — Где тебе детей содержать? Чем кормить-то будешь? Скрипнула старенькая половица — опять думаю, надо починить, а всё некогда. Села за стол, достала свой тетрадный дневник: страницы жёлтые, как прошлогодняя листва, а чернила всё те же — хранят мысли мои. За окном метель, берёза веткой стучит в стекло, будто на чай зовётся. — Чего, белая-кудрявая, шумишь? — говорю я ей. — Потерпи, весна не за горами. Смешно с деревом по душам говорить, но когда одна живёшь — всё вокруг оживает. После страшных лет я вдовой осталась — Стёпа мой погиб. Последнее его письмо бережно храню — пожелтевшее, замятое, потому что перечитывала тысячи раз: «скоро буду, люблю, счастливо заживём…» А через неделю узнала. Детей мне Бог не дал; может, и правильно — в те голодные годы прокормить нечем было. Председатель, Николай Иванович, всё утешал: — Не горюй, Ганна. Замуж выйдешь ещё — молодая ты! — Не пойду я больше замуж, — говорю твёрдо. — Один раз любила, хватит. В колхозе работала с рассвета до темна. Бригадир Петрович часто подзывал: — Ганна Васильевна, пора бы домой! — Ещё поработаю, коль руки живы, душа не стареет. Господарка у меня простая — коза Маня, такая же упертая, как я сама. Пять курочек — лучше любого петуха разбудят. Соседка Клавдия подкалывала: — Ты не индюк ли? Чего твои куры гонят раньше всех? Огород держу — картошка, морковка, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью закрутки делаю — огурцы солёные, помидоры, грибы. А зимой банку откроешь — будто лето ворвалось. Тот день помню — сырой, мартовский, промозглый. Утром дождь, к вечеру — мороз. Пошла я в лес за хворостом — печку топить надо. Хвороста много после бурь. Собрала вязанку, иду домой через старый мост и слышу — кто-то плачет. Подумала — ветер, ан нет: по-детски всхлипывает. Спустилась под мост — маленькая девочка сидит, в грязи вся, платье рваное, глаза перепуганные. Увидела меня — замерла, дрожит, как листочек. — Чья ты, малышка? — спрашиваю тихо. Молчит, только глазами хлопает. Губы синие, руки опухшие. — Совсем окоченела, — говорю. — Пойдём, домой тебе надо. Подняла на руки — лёгкая, будто комочек. Завернула в платок, прижала к груди. Думаю: какая же мать оставила своё дитя под мостом?.. Не укладывается в голове. Вязанку хвороста бросила — не до неё. Всю дорогу ребёнок молчит, только в шею цепляется своими замёрзшими пальчиками. Принесла домой, а тут уж соседи собрались — новость по селу как пожар пошла. Клавдия первой бежит: — Господи, Ганна, с мосту нашла? — Нашла, покинутую. — Ох, несчастье!.. — сплеснула руками. — Ну а дальше? — Оставлю у себя. — Неуд, Ганна! — это баба Мотя, — Куда тебе ребёнка? Чем кормить? — Бог даст, как-нибудь. Прогрею, прокормлю. Сначала топила печь, воду грела. Девочка худая, синяки. Выкупала, одела в кофту свою — детских вещей нет. Кормить стала — борщом, хлебом. — Как зовут-то тебя? Молчит. Страх или не умеет говорить. На ночь уложила на свою кровать, сама на лавке. Встаю ночью — проверяю, всё ли живо. Спит, свернувшись калачиком. На утро пошла в сельсовет заявлять. Голова, Иван Степанович, развёл руками: — Нет заявлений о пропаже. Может, из города подкинули. — А как быть? — По закону — в детдом. В район позвоню. — Постой, Степаныч, дай времени, авось найдутся. Пока у меня будет. — Ганна Васильевна, подумайте… — Нечего думать. Решено. Назвала её Машей — в честь мамы. Ждала родителей, но никто не объявился. И слава Богу — привыкла к ней, как к родной. Тяжело было поначалу — не говорила, только глазами всё выискивает, по ночам плачет. Прижимала, гладила: — Всё хорошо, доченька. Теперь всё хорошо. Из старых платьев пошила ей одежду — скромно, но весело. Клавдия посмотрела: — Золотые у тебя руки, Ганна! Всё умеешь. — Жизнь научит и шить, и нянчить. Но не все так понимали; особенно баба Мотя — увидит, крестится: — Не к добру, Ганна. Подкидыша дома держать — беду нажить… — Замолчи, Мотя! Не тебе чужое судить. Моя она теперь, точка. Колхозный председатель тоже ворчал: — В детдом бы, там и прокормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там сирот хватает. Потом помогать стал — молоко, крупу присылал. Маша оживала: сначала слово, потом и фраза появилась. Как засмеялась впервые — я аж сама рассмеялась, хоть упала со стула. Всё ей интересно, город помогает. А потом Машенька заболела — высокая температура. К нашему фельдшеру, Семёну Петровичу: — Помоги, ради Христа! — У меня на весь колхоз три таблетки… Жди, может, через неделю привезут. — Через неделю?! До завтра может не дожить! В район пошла — девять километров по грязи. Добралась, привели врача, Олег Михайлович, дал лекарства бесплатно: — Только выходи девочку. Трое суток не отходила от постели, шептала молитвы, меняла компрессы. На четвёртый день — жар спал, глаза открыла, шепчет: — Мама, пить хочу. Мама… Первый раз назвала меня так. Я заплакала от счастья, усталости, всего сразу. А она слёзы мне пальчиком стирает: — Мама, чего ты? — Не болит, дочка… это радость моя. После болезни совсем другой стала — ласковая, разговорчивая. В школу пошла — учительница хвалит: — Способная девочка, всё схватывает! А село привыкло, перестали за спиной судачить. Баба Мотя пирогами стала угощать, особенно когда Маша ей печь растопить помогла — зимой, когда старушка с радикулитом слегла, а дров нет. Маша с Мотей подружилась — вязать научилась, сказки слушала, а бабушка перестала говорить про плохую кровь. Шли годы. Маше девять исполнилось, впервые заговорила о мосте. Вечерами сидим у стола: я носки штопаю, она куколку качает. — Мама, помнишь, как нашла меня? Сердце у меня ёкнуло, но виду не подала: — Помню, доченька. — А я чуть помню — холодно было. И страшно. Женщина плакала, потом ушла. Спицы выпали… Она продолжает: — Лица не помню, только синюю косынку. И всё просила: «Прости меня, прости…» — Машенька… — Не переживай, мама, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь, я рада, что ты меня спасла. Обняла я её, в горле – ком. Сколько дум было — кто она, та женщина в платке? Почему бросила? Может, сама несчастна была… Судить не мне. В ту ночь долго не спала, думала: вот как судьба разворачивается. Жила-бывшая одна, а оказалось — не наказание, а подготовка к счастью: чтобы согреть и приютить брошенное дитя. Маша стала больше спрашивать о прошлом. Я не скрывала, объясняла так, чтоб не ранить: — Бывает, что человек не может иначе — обстоятельства тяжёлые. Может, мама твоя сильно страдала… — А ты бы так не сделала? — спрашивала. — Никогда, — отвечала я. — Ты моё счастье, моя радость. Годы летели. Маша в школе учится на отлично, прибегает домой: — Мама, у меня талант, Мария Петровна похвалила! Учительница — Мария Петровна — говорит: — Ганна Васильевна, девочке нужно дальше учиться. Дар у неё редкий — к языкам, литературе. Видели бы вы её сочинения! — Как ей учиться-то, денег нет… — А я бесплатно помогу. Грех способности закапывать. Мария Петровна стала дополнительно заниматься — вечерами книги изучают, я им — чай с вареньем. Слушаю — про Пушкина, Лермонтова, Тургенева… Радуюсь: моя девочка всё схватывает. В девятом классе Маша влюбилась в приезжего мальчика, перейдя в старшую школу. В стихах изливала чувства — под подушкой тетрадь хранила. Я делала вид, что не замечаю, но сердцем понимала всё. После выпуска документы в педуниверситет подала. Я все деньги отдала, даже корову Зорьку продала — жалко, но что делать. — Как же без коровы? — переживала Маша. — Проживу, картошка есть, куры несутся — а тебе учиться надо. Когда пришло письмо о зачислении, всё село радовалось, председатель колхоза поздравил: — Молодец, Ганна, воспитала, обучила. Теперь у нас студентка своя! Как она уезжала — стоим у остановки, обънимает меня, слёзы льёт. — Буду писать каждую неделю, мама! На каникулы приеду. — Конечно, доченька, пиши… Автобус уехал, а я всё стою. Клавдия подошла, обняла: — Пойдём, Ганна, дома дел полно. — Я счастлива, Клава. Вроде чужая, а выходит, Богом данная. Слово держала — часто писала, каждое письмо как праздник. О жизни, учёбе, о городе. А между строк — тоска по дому. На втором курсе Серёжу встретила — студент-историк, потом в письмах стала упоминать. На каникулы — знакомиться привезла. Парень — серьёзный, работящий, крышу перекрыл, забор починил, с соседями ладит. Вечерами на веранде — про историю рассказывал. Видно — любит мою Машу. Когда приезжали на выходные — всё село сбегалось: смотреть, какая красавица выросла. Баба Мотя уж совсем старенькая, крестится: — Господи, против была я, когда брала её. Прости старую! Гляди, какое счастье выросло… Теперь Маша учительницей в городской школе работает. Детей учит, как училась у Марии Петровны. С Серёжей живут душа в душу, внучку родили — Ганнуся, в мою честь. Ганнуся — точь-в-точь маленькая Маша, только по характеру бойчее. В гости приезжает — весь дом вверх дном: всё ей интересно, везде сунет нос. А я радуюсь — пусть шумит! Дом без детского смеха — как церковь без колоколов. Вот сижу, пишу в свой дневник, а за окном метель, всё по-старому скрипит половица, берёза стучит в окно — но теперь в этой тишине уют. Благодарю каждый день за Машу, за судьбу, что завела меня к старому мосту. На столе — фотография: Маша с Серёжей и Ганнусей. А рядышком — та самая старая косынка, в которую тогда завернула дочь. Храню память — потрогаю, и тепло тех времён возвращается. Вчера письмо пришло — Маша пишет, снова ждут малыша. Мальчика, имени уже выбрали — Степан, в честь моего мужа. Значит, род не прервётся, будет кому память хранить. А старый мост давно снесли — бетонный построили. Редко теперь прохожу, но всякий раз останавливаюсь: думаю — сколько изменит один случай, один плач ребёнка в сыром мартовском вечере… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы ценить близких. Но я думаю иначе: она готовит нас к встрече с теми, кому мы нужнее всего. Не важно, кровные или нет — важно, что сердце подскажет. А моё не ошиблось — под старым мостом, в ту промозглую весну.

Ты чья, девчонка?.. Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься. Я подняла её на руки. Принесла в свою избу, а соседи тут как тут слух по деревне расходится мигом.

Господи, Анна, где ты её взяла?
А что ты с ней делать собралась?
Ты что, Анна, совсем с ума тронулась? Куда тебе ребёнка, чем кормить будешь?

Половица под ногой жалобно скрипнула опять подумала, что пора чинить, да всё руки не доходят. Села за стол, вынула старенький дневник. Листки пожелтели, словно осенние, но чернила хранят моё прошлое. За окном вьюга, берёза веткой так стучит в стекло, будто просится погреться.

Чего шумишь, говорю ей сонно. Потерпи чуть, весна придёт.

Глупо болтать с деревом, конечно, но когда живёшь одна всё вокруг начинает казаться живым. После той военной смуты осталась вдовой муж мой, Степан, не вернулся с фронта. Его последнее письмо бережно берегу выцвело, потёрто, читала до дыр. Писал, что скоро вернётся, что любит и вместе заживём А спустя неделю пришла похоронка.

Детей у нас не было может, оно и к лучшему, голодовка стояла, не прокормишь. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё выговаривал:

Не унывай, Анна. Молодая ещё, замуж выйдешь.

Не мне больше замуж, привычно отвечала. Одного только любила, хватит.

В колхозе работала от зари до темноты. Бригадир Петрович бывало накричит:

Анна Васильевна, иди уж домовой, поздно!

Успею, смеюсь, пока руки при деле душа молода.

Хозяйство держала небольшое коза Маня, такая же упрямая, как я. Пять курочек, утром будили лучше петуха. Соседка Клавдия подтрунивала:

Ты, того, не индейка? Чего твои курицы раньше всех орут?

Огород картошка, морковь, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью консервацию крутила: солёные огурцы, маринованные грибы, компоты. Откроешь банку зимой будто лето вернулось.

Тот день помню, как сейчас. Март, промозглый, сыро. Утром дождит, под вечер прихватывает морозцем. Отправилась в лес за валежником печку топить нечем. Насобрала связку, иду мимо старого моста, слышу кто-то плачет. Сначала решила ветром шумит. Но нет, напев детский, отчаянный.

У моста под спуском девочка, вся грязная, платьице мокрое, разорванное, глаза огромные, дикие. Как увидела меня притихла, трясётся как лист.

Ты чья, малая? спрашиваю тихонько, чтобы не испугать.

Молчит, только глазами хлопает. Губы синие, ручонки словно лед.

Совсем замёрзла… больше себе говорю. Пойдём-ка, я тебя согрею.

Подняла её легче пёрышка. Замотала в свою пуховую шаль, прижала к груди. Только думаю как мать могла, ни в голове не держится!

Валежник пришлось бросить. Всю дорогу девочка молчит, держится за меня, пальцы ледяные, не отпускает.

В доме соседи уже собрались новость главное. Клавдия первая:

Господи, Анна, откуда такая?

Под мостом нашла, коротко. Брошенная, видно.

Ай-ай, беда! всплеснула руками Клавдия. А что ты с ней, Анна?

Как что оставлю.

Ты, Анна, совсем с ума сошла? подступила старуха Марфа.
Где у тебя средства, чем кормить?

Бог даст и дотащу, ответила спокойно.

Сначала растопила печь на всю чтоб тепло везде. Грею воду. Девочка худая, ребра видно, в синяках. Помыла её, одела в свой старый свитер детского ничего нет.

Есть хочешь? с опаской.

Кивнула слабо.

Отчерпнула ей борща, хлеба кусок. Ела медленно, бережно, видно домашняя, не уличная.

Как звать тебя?

Молчит. Или страшно, или не умеет говорить.

Уложила спать к себе, сама на лавке ютилась. Ночью вставала все глядела, как она. Спит комочком, во сне скулит.

Утром пошла в сельсовет доложить. Председатель, Иван Степанович, руками только развёл:

Нет заявлений о пропаже. Может, из города?

И что теперь?

По закону в детдом. Я сегодня в район позвоню.

На сердце заскребло:
Подожди, Степанович. Дай время вдруг родители найдутся. А пока будет у меня.

Анна Васильевна, подумай хорошенько

Подумала. Решила.

Назвала её Мария в честь мамы. Подумала, может, объявится кто, нет никто так и не появился. Я только рада привязалась, как к своей.

Трудно было поначалу немая совсем, только глазами по углам шарит. Ночью просыпается, кричит. Я обнимаю:

Ничего, доченька, теперь всё хорошо.

Из старых платьев сшила ей одежду, покрасила в яркие цвета. Клавдия руками всплеснула:

Ай да ты, Анна, золотые руки! Я думала, только тяпку держать умеешь.

Жизнь научит всему, смеюсь. Радость на сердце похвалили.

Но не все радовались. Особенно Марфа как увидит, крестится:

Не добром, Анна, чужое дитя брать горе накличешь. Видно, мать у неё не в порядке бросила ведь!
Яблоко от яблони…

Помолчи, Марфа! Не тебе судить грехи чужие. Теперь девочка моя и точка.

Председатель колхоза тоже сначала ворчал:

Анна Васильевна, может, ей в детдом? Там оденут, накормят.

А любить кто будет? Там сирот хватает

Пожимал плечами, а потом помогать стал то молока даст, то крупу принесёт.

Маша потихоньку оттаяла. Сначала по слову, потом предложение. Как рассмеялась первый раз я, шторы вешала, упала со стула, а она смеётся, заливисто, по-детски. Боль у меня будто рукой сняло.

В огороде помогать пыталась. Дам ей маленькую тяпку важно шагает, копирует. Больше растопчет, чем прополит не ругаю, лишь радуюсь: жива, ожила.

Потом грянула беда захворала Маша, жар, лежит, бредит. Я к фельдшеру, Семёну Петровичу:

Ради Христа, помоги!

Лекарств нет, Анна. На деревню три таблетки аспирина. Может, неделя привезут.

Неделя?! Она до утра не доживёт!

Рванула в район девять километров грязи, сапоги в клочья, ноги в мозолях, добралась. Молодой врач, Алексей Михайлович, выслушал, дал лекарства:

Денег не надо берегите девочку.

Три дня не отходила шептала молитвы, компрессы меняла. На четвёртый день раскрыла глаза:

Мама, пить…

Первый раз “мама”. Я плачу от счастья, от усталости. А она рукой слёзы вытирает:

Мама, не болит?

Нет, не болит. От радости, дочка.

После болезни совсем изменилась ласковая, разговорчивая. Потом и в школу учительница хвалила:

Умница, Анна, способная, всё на лету!

Соседи привыкли, перестали шушукаться. Даже Марфа оттаяла, пироги таскала. Особенно после того, как Маша растопила ей печь зимой старушка совсем разболелась, дров нет. Маша говорит:

Мама, пойдём к Марфе? Ей холодно одной.

Подружились старая ворчунья и моя девочка. Марфа вязание учила, сказки рассказывала, и, главное, забыла всё про “чужую кровь”.

Шли годы. Маше исполнилось девять впервые сама про мост заговорила. Сидим večером, я носки штопаю, она ляльку качает, тряпичную, свою, самодельную.

Мама, ты помнишь, как меня нашла?

Сердце екнуло, виду не подаю:

Помню, дочка.

Я тоже помню немного. Очень холодно было. Женщина плакала, потом ушла.

У меня иголка из рук выпала.

Лица не помню. Только синюю шаль. И звала: “Прости меня, прости…”

Машенька…

Ты не думай, мама, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь, я счастлива, что ты меня тогда нашла.

Я её обняла крепко-крепко, а в горле ком. Всё думала: кто она, та женщина в синей шали? Почему? Может, голодала, может, муж злой… Всякое бывает. Кто я, чтоб судить?

В ту ночь долго не спала всё думалось: как судьба решает, кому дать испытание. Жила-была, одна, думала обделила меня жизнь. А оказывается готовила к главному: чтобы я могла спасти, согреть потерянное дитя.

С той поры Маша всё больше спрашивала о прошлом. Я не скрывала, только старательно объясняла, чтобы не больно:

Знаешь, доченька, иногда люди попадают в такое, что выбора нет. Может, твоя мама очень страдала.

Ты бы так не бросила?

Никогда, твёрдо. Ты моё счастье.

Годы летели. Маша в школе первая ученица. Как-то прибегает:

Мама! Я стихи читала, Мария Петровна сказала талант!

Учительница, Мария Петровна, часто приходила:

Анна Васильевна, девочка особенная, надо дальше учиться, грех зарывать талант.

Куда же ей учиться? вздыхаю. Денег нет…

Я помогу, дополнительно позанимаемся, бесплатно.

Вечерами занимались у нас, читали Пушкина, Лермонтова, Тургенева. Я носила малиновый чай, слушала, как спорят о героях. Сердце радовалось девочка всё понимает, всё улавливает.

В девятом классе Маша впервые влюбилась в новенького мальчика, что с родителями из города приехал. Переживала, в дневнике стихи писала, прятала под подушку. Я ни виду, ни слова, а сердце болит первое чувство.

К выпуску Маша подала документы в педагогический. Все деньги ей отдала, даже корову Зорьку продала жаль, но надо.

Не надо, мама, спорила Маша. Как же ты без коровы?

Проживу, дочка. Картошка есть, куры несутся. А тебе дорога вперёд.

Когда пришло письмо из института, вся деревня ликовала. Председатель поздравлял:

Молодец, Анна! Воспитала, выучила. Теперь у нас своя студентка!

День отъезда стоим на остановке, жду автобус, Маша меня держит, слёзы у неё текут:

Я буду писать тебе, мама, каждую неделю. Буду приезжать.

Конечно, отвечаю, сердце разрывается.

Уехала, а я долго стояла. Клавдия подошла, молча обняла:

Пойдём, Анна, дел много.

Ах, Клава, я счастлива. У других кровные дети, у меня Богом данная.

Слово сдержала письма шли часто, каждое праздник. Пишет о жизни, друзьях, о городе, а между строк тянет домой.

На втором курсе Машенька встретила Сергея студент-историк. В письмах мелькает его имя я сердцем чувствую полюбила. На каникулы привезла знакомиться.

Парень серьёзный, работящий. Помог мне крышу починить, забор поправил. С соседями ладит, вечером на крыльце рассказывает истории заслушаешься. Видно, Машу любит, глаз не отводит.

Вслед за ней всё село сбегалось посмотреть. Марфа крестится:

Господи, а я ж против была… Дура старая, прости. Гляди, какое счастье выросло!

Теперь Маша учительница, в городской школе работает, деток учит, как когда-то её Мария Петровна учила. За Сергея замужем, душа в душу. Внучку мне подарили маленькую Аннушку, в честь меня.

Аннушка вылитая Маша, но смелее. Пока в гостях покоя нет: всё ей знать, всё пробовать! А я её радуюсь пусть бегает, пусть шумит, дом без смеха как церковь без колоколов.

Сижу сейчас, пишу в дневник, а за окном опять снег. Всё та же половица скрипит, берёза стучит. Тишина но теперь тихо не давит, а греет. Я благодарю за каждый день, за каждую Машину улыбку, за милость судьбы, что привела меня в тот холодный март к старому мосту.

На столе фотография: Маша с Сергеем и крошкой Аннушкой. Рядом потрёпанная синяя шаль, та самая. Берегу память о том дне. Иногда глажу будто возвращается то тепло…

Вчера письмо пришло Маша пишет, опять беременна, мальчика ждут. Серёжа назовёт Степаном, в честь моего мужа. Будет продолжение, будет кому хранить память.

А старый мост давно снесли, новый поставили, бетонный, крепкий. Редко там бываю, но каждую весну останавливаюсь на минутку думаю: сколько меняет одна случайность, один крик ребенка холодным мартовским вечером…

Говорят, судьба испытывает одиночеством, чтобы учить ценить близких. А мне кажется готовит к встрече с теми, кому мы нужны больше всего. Кровь ли родная не важно, важно, что велит сердце. А моё, под старым мостом, не ошиблось.