Никому не нужный дом
Сергей проснулся, как всегда, без будильника ровно в половине седьмого. В квартире стояла тишина: только старенький холодильник мурлыкал на кухне, будто живой. Он полежал пару минут, слушая это привычное утреннее урчание, затем нащупал на подоконнике очки. За окном едва серело редкие машины тихо проезжали по мокрому асфальту спального района Москвы.
Раньше в это время он уже бодро собирался на работу: шёл в душ, слышал, как сосед за стенкой включает радио «Маяк». Теперь сосед так же включал радио, а Сергей лежал, не решая, чем займётся сегодня. На пенсии он уже третий год, но всё равно жил по заведённому порядку.
Он поднялся, натянул спортивные штаны, прошёл на кухню. Поставил чайник, вытащил из хлебницы кусок вчерашнего батона. Пока вода грелась, подшёл к окну. Седьмой этаж, панельная многоэтажка, во дворе детская площадка и старенькая «Нива», покрытая пылью. Он автоматически отметил: давно надо бы заехать в гараж, посмотреть, не протекает ли крыша.
Гараж находился в кооперативе, три автобусных остановки отсюда. Раньше он проводил там все выходные: чинил машину, менял масло, обсуждал с мужиками цены на бензин и последние новости футбола. Сейчас всё делается через сервисы и магазины в пару кликов. Но гараж он не бросил: там хранились инструменты, старые колёса, коробки с проводами, досками всё, что он уважительно называл «хозяйством».
А ещё дача. Домик в Подмосковье, в садовом товариществе. Деревянный, с узким крыльцом, двумя комнатками и крохотной кухней. Закрыв глаза, он ощущал ссохшиеся доски, слышал, как весенний дождь барабанит по крыше. Дача досталась им с женой от её родителей, и лет двадцать назад они с детьми ездили туда каждую неделю: копали грядки, жарили картошку, слушали магнитофон, стоящий на табуретке.
Жены не стало четыре года назад. Дети выросли и давно живут отдельно, завели семьи. А дача и гараж так и остались с ним, как маяки привычного мира. Вот квартира. Вот дача. Вот гараж. Всё по своим местам, всё ясно, понятно.
Чайник закипел. Сергей заварил крепкий чёрный чай, сел за стол, машинально глядя на аккуратно сложенный вчера свитер на стуле. Он ел бутерброд и размышлял о вчерашнем разговоре.
Вчера вечером приезжали дети: сын с женой и маленьким внучком, дочка с мужем. Пили чай, обсуждали отпуска и очереди в поликлинике. Потом разговор свернул на деньги что в последние годы случается всё чаще и чаще.
Сын жаловался: ипотека давит, проценты по кредиту растут. Дочка вздыхала: садик дорогой, на кружки и одежку денег уходит уйма. Сергей слушал, кивал он помнил, как в своё время считал рубли до зарплаты. Но тогда у него не было ни гаража, ни дачи, а была только съёмная комната и мечта на будущее.
А потом сын, помедлив, сказал:
Пап, мы с Аней тут думали… и с Катей говорили… Может, тебе что-то продать? Ну, дачу, например. Или гараж. Всё равно ведь редко туда ездишь.
Сергей рассмеялся тогда, перевёл разговор. Но ночью долго ворочался, мысленно повторяя это: «всё равно не ездишь».
Он доел бутерброд, допил остывший чай, убрал посуду в раковину. Восьмой час. Решил сегодня обязательно поедет на дачу, посмотреть, как там после зимы. А заодно самому себе что-то доказать.
Он оделся теплее, с полки взял ключи от дачи и гаража в карман. Остановился, посмотрел в узкое старое зеркало в коридоре: сероглазый мужчина с седыми висками, усталыми, но всё ещё крепкими руками. Не старик. Поправил воротник, вышел.
Сначала в гараж, захватить кое-какие инструменты. Замок скрипнул привычно, дверь тяжело поддалась. Запах пыль, бензин, старые тряпки. На полках аккуратными кучками банки с болтами, коробки с электрикой, старая кассета с надписью: «Саша, 89-й год». Паутина под потолком.
Вот домкрат купил его на первую свою машину, давным-давно. Вот доски, из которых столько лет мечтал собрать скамейку на даче, но всё не доходили руки. Всё лежит, ждёт.
Взял ящик с инструментами, парочку канистр, закрыл гараж и выехал из кооператива.
За городом ещё местами лежал грязный мартовский снег, чернела раскисшая земля. В СНТ было тихо, слишком рано для массового нашествия дачников. У ворот знакомая сторожиха, кивнула ему.
Домик встретил полной недвижимостью: покосившийся забор, калитка, скрипучая, как всегда. Он прошёл по узкой тропке к крыльцу. Под ногами хрустели прошлогодние листья.
Внутри пахло деревом и сыростью. Отворил окна, чтобы проветрить. С кровати снял старый плед, встряхнул. На кухне эмалированная кастрюля, в ней когда-то варили компот. Ключи висели на гвозде, среди них от сарая, там садовый инвентарь.
Он медленно прошёл по дому, поглаживая рукой стены, дверные ручки. В бывшей детской стояла двухъярусная кровать, наверху плюшевый медвежонок с оторванным ухом. Сколько же слёз тогда было из-за этого уха, когда он его в спешке примотал изолентой.
Он вышел во двор. Снег почти сошёл, грядки чёрные, вялые и сырые. В углу участка ржавел старый мангал. Сразу вспомнил, как когда-то жарил на нём шашлык для всей семьи, а потом они с женой сидели на крыльце, пили чай в стеклянных подстаканниках, слушали, как где-то у соседей кто-то смеётся до слёз.
Сергей вздохнул и засучил рукава. Прочистил дорожку, укрепил шаткую доску на крыльце, залез на сарай крыша держится. Нашёл пластиковый стул, выставил на солнце, сел.
Достал телефон, пересмотрел последние звонки. Сын накануне звонил. Дочка в чате написала: «Пап, давай решим разумно». Последнее слово особенно врезалось: быть «разумным» не держать имущество «мертвым грузом», не надрываться со старыми дачами, а помочь детям, пока есть ещё силы.
Он понимал их доводы, правда. Но сидя на этом пластиковом стуле, слыша где-то лай собаки, как с крыши капает талая вода, всё это «разумное» казалось ненастоящим. Здесь не про расчёты.
Он поднялся, обошёл участок ещё раз, закрыл дом на амбарный замок, поехал обратно.
К обеду был уже в квартире. Поставил сумку с инструментами, включил чайник. Только тут заметил на столе записку: «Пап, вечером заедем, поговорим. С.»
Он сел за стол, опустив ладони на деревянную поверхность. Вечером. Значит серьёзно поговорят.
Вечером пришли втроём: сын с женой, дочка. Внука оставили у тёщи. В прихожей сняли обувь, куртки повесили на крючки в коридоре. Всё так же, как в детстве.
На кухне расселись за столом. Сергей поставил чай, печенье, конфеты. Поговорили о внуке, о пробках, о ремонтирующемся лифте, затем замолчали. Дочка посмотрела на брата, тот кивнул:
Пап, давай честно. Мы не хотим давить, но всем нам надо определиться.
Сергей почувствовал ком в горле, кивнул.
Сын начал:
Квартира это святое, тут без вопросов. Но с дачей… ведь тяжело тебе одному. И физически, и по деньгам.
Сегодня был там, спокойно ответил Сергей. Всё на месте.
А завтра? вставила невестка. Через пять лет? Мы ведь переживаем
Дочка сказала мягче:
Пап, мы не хотим тебя обидеть. Просто если продать дачу и гараж, можно деньги разделить: тебе чтобы спокойно жить, нам чтобы закрыть часть ипотеки. Ты всегда говорил: главное поддерживать друг друга.
Он молча слушал. Да, так говорил. Когда ещё был полон сил, когда работал после пенсии, когда верилось, что сможет ещё много лет помогать.
Я и сейчас вас поддерживаю, сказал наконец. Внука забираю, продукты покупаю.
Спасибо, конечно, улыбнулся сын. Просто сейчас нужен вздох. А имущество простаивает
Сергей услышал за этим словом чужое: для сына «актив», для него целая жизнь. Он тянулся к чашке, ощутил холодок.
Для вас имущество. Для меня он тяжело подбирал слова. Это кусочки жизни. Я с отцом этот гараж строил, а на даче вы росли.
Дочка опустила глаза. Сын помолчал:
Пап, мы всё понимаем. Но ведь ты туда почти не ездишь Один не осилишь.
Повисла долгая пауза. Часы в соседней комнате тиканьем отсчитывали минуты.
А если не хочу продавать? спросил он, отвернувшись к окну.
Тишина. Потом дочка осторожно:
Пап, конечно, решать тебе. Мы не требуем. Просто переживаем. Ты жаловался, что тяжело
Тяжеловато, да, улыбнулся он. Но могу сам решать, когда прощаться со своими уголками.
Сын вздохнул:
Пап, честно? Нам очень тяжело, когда ты держишься за вещи, а нам сложно: и с долгами, и морально. Вдруг что всё ляжет на нас.
Сергей почувствовал укол вины: он и сам думал об этом что когда его не станет, детям придётся хлопотать, делить наследство, улаживать формальности.
Может, оформить дачу на вас, а я буду ездить, пока могу? спросил он.
Дети переглянулись.
Пап, мы редко бываем в области, работы много. И планы у нас другие, сказала дочка. Мы даже думали переехать подальше, на новое место, дешевле там.
Сергей вздрогнул. Для них будущее уже простиралось за пределами его «точек» квартиры, гаража, дачи.
Они говорили ещё минут двадцать: сын приводил цифры, он воспоминания. В конце концов, усталый сын сказал:
Вечно копать грядки ты не сможешь. Что потом? Всё сгниёт?
Развалины для тебя? спросил Сергей. Там твоё детство прошло.
Детство, кивнул сын. Я вырос.
Сергей посмотрел на детей и понял: они уже далеко, а его будущее здесь, в этих местах.
Давайте так. Мне нужно время. Не сегодня и не завтра. Я решу сам.
Собрались быстро, дочка обняла его:
Мы беспокоимся, пап. Не сердись.
Он молча кивнул.
Когда за ними захлопнулась дверь, от стола тянуло одиночеством. Сергей поставил чайник, машинально протер стол. Потом пошёл в комнату, достал папку с документами: паспорт, свидетельство на дачу, гараж. Остановился на плане участка, провёл по нему пальцем.
На следующий день поехал в гараж надо было занять руки и голову. Раскрыл ворота, перебрал хлам: старые детали, ржавые болты, провода «на всякий случай» выбрасывал всё по очереди. Заглянул сосед старый Серёга:
Порядок, что ли, наводишь?
Да, кивнул Сергей. Понимаю, что мне, а что пора отпустить.
Я свой гараж на днях продал, сыну на машину помог. Без гаража теперь, зато приятно.
Сергей промолчал. Гараж как старая рубашка: для других просто железо, для себя память.
Вечером Сергей снова доставал документы. В конце концов набрал дочку:
Решил. Оформим дачу на вас с Сашей. Но продавать пока не будем: я поживу, покопаюсь, сколько смогу. Потом сами решите.
Пап, задумчиво откликнулась дочь, ты уверен?
Уверен, ответил он, хотя в душе ползло сомнение: не слишком ли многое отдаёт.
Через неделю встретились у нотариуса. Всё оформили договор дарения на двоих. Сергей выводил подпись дрожащей рукой. Дети были рядом, благодарили: «Спасибо, пап, ты нас выручаешь». Он кивал понимал, что только так сможет отпустить.
Гараж оставил себе. Дети намекали, что и его можно бы реализовать, но он был твёрд: гараж нужен, чтобы не закиснуть дома. С этим ещё согласились.
Жизнь после этого почти не изменилась. Жил в своей московской квартире, иногда ездил на дачу уже как будто в гости, хотя формально был там теперь не хозяин. Но ключи у него, никто не запрещал приезжать.
В апреле, когда пригрело солнце, он впервые после оформления поехал туда один. Дорога была знакомой, только на душе щемило: теперь не его домик по документам. Но, выйдя из машины и услышав скрип калитки, увидев знакомую тропку к крыльцу, он ощутил: дом свой.
Он вошёл, снял куртку, повесил на свой гвоздь. Всё на месте: плакат «Спартак» на стене, старая эмалированная кружка, тот самый медведь с примотанным ухом. Сел на табуретку у окна. Луч солнца расчерчил подоконник, осветил пыль. Провёл ладонью по дереву, чувствуя родные шершавые линии.
Думал о детях как всё у них сейчас наполнено платежами, планами, спешкой. Думал о себе его планы теперь больше похожи на сезоны: перекопать грядки до лета, перекрасить сарай, подлатать крышу. С каждым годом как бонус.
Понимал и шаг детей: дача когда-нибудь всё равно пойдёт на продажу, лет через пять-десять. Когда не хватит сил ездить. Тогда скажут: «Держать смысла нет». И будут правы.
Но пока дом стоит. Крыша держит. В сарае лежат лопаты. На грядках только вылезла первая зелень. Ещё хватает хода и духа пройти по участку, наклониться к земле, поднять камень почувствовать вес.
Обошёл двор, посмотрел на соседей на одном участке женщина присаживала картошку, на другом мужик развешивал бельё. Жизнь продолжалась по-русски просто: без спешки и пафоса.
Сергей вдруг отчётливо осознал: его страх не только о потере дачи. Он боялся стать ненужным. Кому-то и себе самому. Ведь эти места его доказательство, что он что-то может, что он есть.
Теперь это доказательство стало уязвимым. Бумаги о собственности говорят одно, сердце совсем другое. Но, сидя на крыльце и держа термос с чаем, он наконец почувствовал: не бумаги определяют твоё место. Главное жить в своём дома столько, сколько можешь и хочешь по душе.
Он посмотрел на ключ в руке, знакомый до мозолей. Когда-нибудь этот ключ перейдёт к кому-то другому, может сыну или дочери, может незнакомому человеку. Он будет поворачивать железо в скважине, не зная, сколько чувств вложено в это движение.
Сергей выдохнул, встал, пошёл к сараю. Взял лопату: перекопать хотя бы одну грядку, для себя, чтобы ощутить настоящую землю под ногами и рукой.
Уперся ногой, земля поддалась первый пласт лёг на бок, открыв тёплый влажный чернозём. Он вдыхал запах, каждый взмах лопатой облегчал мысли.
К вечеру присел на крыльцо, потёр лоб. Грядки лежали ровно, небо розовело где-то закричала птица.
Он посмотрел на свою дачу, дорожку, свежую землю и понял: никогда не угадаешь, что будет через год или два. Но главное не стать для самого себя чужим в своём доме.
Закончив, вошёл в дом, выключил свет, аккуратно закрыл двери. На крыльце задержался: прислушался к весенней тишине, затем медленно повернул ключ, щёлкнул замок.
Ключ убрал в карман и пошёл по дорожке старался не наступать на только что перевёрнутую землю. На душе было тихо и светло: сколько бы ни менялся мир вокруг, надо ценить каждое своё, пока оно живо в твоей жизни, даже если завтра для кого-то это станет лишь активом на продаже.
