Да куда она денется, понимаешь, Витя, баба она как арендованная машина: пока топливо заливаешь и страховку оплачиваешь едет куда надо. А моя Танюха, я ее купил с потрохами ещё двенадцать лет назад. Я плачу я и музыку заказываю. Удобно, понял. Ни своего мнения, ни головной боли. Шёлковая у меня.
Сергей говорил громко, размахивал шампуром, с которого жир капал на злые угли. Уверенность в себе у него была как в том, что завтра опять понедельник. Витя, старый институтский друг, только хмыкал в ответ. Татьяна стояла у открытого кухонного окна с ножом в руке: резала помидоры для салата. Сок стекал по рукам, а в голове сцепилась эта самодовольная фраза: «Я плачу, я музыку заказываю».
Двенадцать лет. Двенадцать лет она была не просто женой тенью, черновиком, подушкой безопасности. Сергей ведь вообще считал себя светочем юриспруденции, звездой московской адвокатской фирмы. Выигрывал сложнейшие процессы, приносил домой пухлые конверты с рублями и бросал их на тумбочку с победным видом.
Когда Сергей, уставший, засыпал, Татьяна тихонько доставала из его портфеля документы, с которыми он неделю бился, и поправляла: вычищала ошибки, переписывала косноязычные части, искала в базах свежие изменения, которые он с важностью своей прошляпил. Утром как бы невзначай говорила:
Серёжа, тут одним глазом глянула, может, лучше ссылаться на Жилищный кодекс? Закладку тебе оставила.
Он обычно отмахивался:
Опять ты со своими женскими советами. Ладно, посмотрю.
А вечером возвращался героем и ни разу, ни единого раза за все эти годы не сказал: «Спасибо, Таня, без тебя бы провалился». Был искренне уверен это его собственное озарение. А Таня, ну, Таня, она же дома сидит, борщ готовит.
В тот вечер на даче Татьяна не устроила скандал, не захлопнула дверью, не вывернула мангал. Просто дорезала салат, заправила сметаной, поставила на стол. «Музыку заказываешь, да?» думала она, глядя, как муж жует мясо, не ощущая вкуса. «Ну ладно, послушаем тишину».
В понедельник утром Сергей как обычно носился по квартире, ища галстук.
Таня, где мой счастливый синий? У меня встреча с застройщиком.
В шкафу, на второй полке, отозвалась она из ванной.
Голос был ровный, спокойный, даже излишне спокойный. Когда за ним захлопнулась дверь, Татьяна не пошла допивать кофе перед телевизором. Она открыла старый адресник, номер Бориса Петровича, бывшего начальника, за двадцать лет не сменился.
Алло, Борис Петрович? Это Татьяна. Да, Дмитриева. Жена Сергея. Нет, он не знает. Я по делу. Вам нужны люди в архив? Или кто-нибудь, кто умеет разобрать завалы?
Молчание в трубке. Борис Петрович хорошо помнил Татьяну: её отличные курсовики, хватку, умение видеть суть. Он был единственный, кто тогда, двенадцать лет назад, сказал: «Татьяна, зря ты в домохозяйки ушла».
Приезжай, буркнул он. Есть у меня дело, никто не берётся. Справишься приму в штат.
Вечером Сергей вернулся злой: застройщик оказался стервец, сделка посыпалась. Он привычно кинул пиджак на кресло и крикнул:
Таня, есть чего поесть? Я быка бы слопал! И, кстати, погладь мне белую рубашку на завтра.
Тишина. Он прошёл на кухню. На плите пусто. Ни кастрюль, ни сковородок. Абсолютная чистота. А на столе записка: «Ужин в холодильнике, пельмени замороженные. Я устала».
Что? Сергей уставился в листок, будто он на китайском.
В этот момент клацнула входная дверь: Татьяна вошла с папкой документов. На ней строгий костюм тот самый, что он видел последний раз на выпускном сына из начальной школы, и туфли на каблуке.
Где была? опешил он. И что за парадный наряд?
Я на работе была, Сергей. В вашей фирме, кстати, в архиве. Борис Петрович взял меня младшим помощником.
Сергей засмеялся нервно, зло:
Ты работать? Да перестань! Двенадцать лет кроме половника ничего в руках не держала. Да ты через два дня там в архиве задохнёшься от пыли!
Посмотрим, спокойно налила себе воды.
Значит, теперь мне этими пельменями давиться? Я же, между прочим, деньги в дом приношу, семью содержу!
Теперь я тоже приношу. Пока немного, но на пельмени хватит. Рубашку сам погладь утюг на месте, как уже десять лет.
Первый звоночек. Сергей решил у жены кризис среднего возраста: гормоны, что там ещё бывает. «Побегает недельку перебесится», думал он, жуя слипшиеся резиновые пельмени. «Поймёт, как деньги даются снова шёлковой станет».
Прошла неделя, вторая а кризис не проходил. Дом изменился: больше не работал как невидимый отлаженный механизм, к которому привык Сергей. Носки перестали появляться в ящике парами и скапливались грязной грудой в ванной; пыль, раньше невидимая, оседала явственно; рубашки приходилось гладить самому и Сергей с удивлением узнал, что это адский труд, всё время то там складка, то тут стрелка не сойдётся.
Но хуже всего было другое: Татьяна перестала быть его жилеткой. Раньше он приходил и час жаловался: какие все ненормальные, как судья тупит, какой клиент скупой. Она слушала, кивала, приносила чай с мятой, давала советы те самые, которыми он потом козырял на работе. Теперь всё иначе.
Представляешь, этот Громов опять иск исковеркал? Я ему так и сказал
Татьяна не отрывалась от ноутбука, окружённая кодексами:
Серёжа, тише, пожалуйста. Завтра сверка по старому банкротству, голову сломаешь.
Кому нужно твоё банкротство? взрывался он. У меня сделка срывается!
Мне нужна моя работа, для самоуважения.
Его злило. Он отчетливо ощущал, как из-под ног уходит земля. Без её вечерних обсуждений он начал ошибаться: забывал срок подачи ходатайства, путал фамилии в договорах. Начальство поглядывало искоса. На планёрках Борис Петрович хмурил брови, глядя на Сергея, а потом переводил взгляд на Татьяну и кивал удовлетворённо.
Она, как оказалось, разобрала весь архив за три дня нашла документы, считавшиеся безнадёжно утерянными. Её перевели из подвала в общий зал, посадили за соседний стол со стажёром. Сергей каждый день видел её прямую, уверенную спину. Двигалась она теперь по-другому не походкой забитой хозяйки, а чётко, с каблучной поступью.
Гроза грянула через месяц. На фирме появился золотой клиент Анна Марковна Вишневская, владелица сети частных клиник: дама с характером, стальным взглядом и нетерпимостью к дилетантам. Судилась с бывшим партнёром, который пытался отнять половину бизнеса по фальшивым документам. Дело поручили Сергею: шанс вернуть доверие начальства.
Я её порву, хвастался он дома, нарезая колбасу прямо на столе, потому что чистой доски не нашёл. Всё просто: экспертизу назначим, свидетелей притащим.
Татьяна молчала, читая толстую книгу.
Ты слышишь? толкнул он её. Дело верняк. Премию дадут, шубу тебе куплю! Может, вернёшься к нормальной жизни?
Таня медленно отложила книгу, посмотрела на него долгим, проникающим взглядом.
Мне не нужна шуба, Серёжа. Мне нужно, чтобы ты перестал смотреть на всех сверху вниз. Вишневская не терпит нажима, она старой закваски. Её надо слушать, а не «экспертизой по лбу». Говори по-человечески.
Ну всё, хватит. Психолог домашний, фыркнул он.
В день Х в переговорной стоял воздух, хоть ножом режь. Анна Марковна мелкая на вид пожилая женщина с сверлящими глазами села во главе стола. Сергей расхаживал, сыпал юридическими терминами, размахивал схемами.
Заморозим счета, прижмём к стенке, дожмём их!
Вы меня не слышите, перебила она. Я не хочу никого давить. Этот человек мой крестник. Да, он поступает нехорошо, но тюрьмы ему не желаю. Хочу вернуть своё и тихо разойтись без грязи в газетах. А вы мне что предлагаете?
Сергей захлопотал.
Но, Анна Марковна, иначе нельзя! Это же суд! Проявим слабость проиграем
Вы сняты с дела, холодно сказала она. Встала, взяла сумку. Борис Петрович, я ожидала большего. У вас работают не юристы, а тракторы.
Борис Петрович побледнел. Потерять такого клиента дырка в бюджете на полгода. Сергей стоял, красный как рак. В это время открылась дверь вошла Татьяна, неся поднос с чаем: секретарь заболела, и младших сотрудников просили помочь. Она увидела сцену спину уходящей Вишневской, панику в глазах мужа. Любая на её месте злорадно бы ухмыльнулась: «Заказывал музыку танцуй». Но Татьяна была профессионалом. Профессионал, спавший в ней двенадцать лет, проснулся окончательно.
Анна Марковна.
Голос Татьяны был негромкий, но властный. Вишневская остановилась, не оборачиваясь.
Простите, я просто принесла вам чай с чабрецом, как вы любите, спокойно продолжила Татьяна. Вы правы насчёт крестника. В девяносто восьмом была похожая история, там обошлись мировым соглашением с пунктом о неразглашении, доли передавались в дар. Вариант без шума, без скандалов.
Вишневская медленно повернулась. Глаза-сверла остановились на Татьяне.
Откуда вы знаете? Это закрытое дело.
Я изучала архив.
Татьяна поставила поднос на стол руки не дрожали.
И, если позволите, там есть момент: векселя можно признать недействительными не по экспертизе, а по формальному дефекту, одного реквизита не хватает, это чисто технический пункт, без криминала. Ваш крестник просто ошибся. Он останется свободен, а вы с бизнесом и без скандалов.
В переговорной тишина. Сергей смотрел на жену, будто впервые видел. Про дефект формы векселя он сам не знал, сразу ринулся «в бой».
Вишневская вернулась к столу, села.
Чай с чабрецом, да? впервые улыбнулась. Лицо стало мягким, добрым. Наливайте, голубушка, расскажите мне о тех дефектах. А вы, кивнула Сергею, даже не глядя, садитесь и учитесь.
Два часа балом правила Татьяна. Сергей молча теребил ручку, слушая, как его «удобная» жена разъясняет сложнейшие юридические тонкости простыми словами. Она слушала, предлагала варианты, не давила.
После, когда Вишневская подписала договор, Борис Петрович пожал Татьяне руку:
Татьяна Сергеевна, сухо, по-деловому. Завтра ждите в кабинете, будем обсуждать ваше повышение. Хватит в архиве сидеть.
Домой ехали молча. В машине играло радио, безликая попса. Обычно Сергей переключал на новости, а сейчас не решился. Его привычный мир, где он был царь и бог, а жена обслуживание, рухнул. На обломках стояла незнакомая женщина: сильная, умная, красивая. И страшнее всего она была такой всегда. Просто он не хотел видеть.
Вошли в квартиру пусто, тихо, сын ещё не вернулся из школы. Сергей разулся, сел на кухне за пустой стол. Татьяна пошла в комнату переодеваться. Он смотрел на свои руки стыдно, больно стыдно. И не за провал на переговорах такое бывает. А за то, что сказал на даче «я плачу».
Татьяна вернулась, в домашнем, без макияжа. Лицо усталое, а глаза живые. Молча достала яйца из холодильника, зажгла плиту.
Таня
У Сергея дрогнул голос. Она не обернулась, разбила яйцо.
Я сам.
Он подскочил, стал возле неё, неловко пытаясь отобрать лопатку.
Сядь, ты устала.
Татьяна застыла, отпустила лопатку, отошла к столу и села, наблюдая, как он неуклюже возится с яичницей, как расползается желток, как он ругается про себя. Поставил перед ней тарелку кривая, подгоревшая яичница, «блюдо дня».
Прости меня, прошептал он, глядя в стол.
Татьяна взяла вилку.
А яичница съедобная вроде.
Я сегодня понял слова с трудом. Ты ведь меня столько раз выручала. И с документами, и советами, и вообще Я привык. Загордился.
Он взглянул ей в глаза. В них была тревога вдруг она сейчас уйдёт. Ведь теперь она может: есть работа, уважение начальства, зарплата. Она больше не зависит от него.
Я не уйду, Серёжа, тихо ответила она, угадав его немой вопрос. Пока не уйду. Делить нам есть что, кроме квартиры. Всё же двадцать лет. Только правила стали иные.
Какие? торопливо спросил он. Что делать-то?
Уважать.
Она отломила кусочек хлеба.
Просто уважать. Я не шёлковая, я человек. И партнер. Дома и на работе. Мы делим всё пополам: не «помог муж жене», а сделал свою часть. Ясно?
Ясно, кивнул он.
Это была правда.
Есть будем? улыбнулся Сергей, взял вилку.
Яичница была недосолена, подгорела, но вкуснее он давно не ел. Потому что этот ужин не был услугой. Это был ужин равных.
