Папина дача
О том, что их с отцом дачу продали, Ольга узнала совершенно неожиданно и случайно, по телефону из старой тесной будки на московском телеграфе, когда звонила маме в Новгород. Такое бывает только в рассказах Солженицына или старых фильмах: когда вдруг слышишь чужой разговор, словно становишься тенью рядом с двумя чужими судьбами. Телефонистка, видно, ошиблась случайно подключила её к беседе между двумя людьми, которые были очень ей близки. За какие-то считанные минуты эти голоса делились новостью: дачи больше нет выгодно продали, теперь можно многое… даже дочери немного рублями помочь.
Голос мамы, заведующей библиотекой в гарнизоне, и тётушки Ирины, её старшей сестры до боли родные, будто километры не разделяют. Физика телефонных волн и сигналов всегда была для Ольги непостижимо сложной, отец заставлял учить.
***
Папа, почему в сентябре солнце другое?
Как другое, Олечка?
Не знаю, объяснить не могу. Мягче оно, будто ласковее. И свет не как в августе…
Значит, физику учить надо. В сентябре звёзды по-другому стоят, а солнце к земле иначе наклоняется! Лови яблоко! отец улыбнулся и бросил ей большое, красное, душистое, приплюснутое яблоко.
Антоновка?
Нет, конечно, они только начинают созревать. Это коричное полосатое.
С хрустом откусила, сок потёк, сладкая пенка всё летнее солнце и земля в одном кусочке. Сорта яблок, как и законы физики, Оля знала плохо. В этом была её беда! Потому что девятиклассница Ольга Соколова уже второй год влюблена в учителя физики; мир сузился до формул, задач и голубых школьных тетрадей, но они не вмещали всего её трепета. А отец всё понимал по её невесёлым глазам и нежеланию есть. Оля рассказывала год назад, плакала у отца на коленях всю ночь. Мама тогда была в Ялте, в санатории. Сестра Ирина училась в Ло́монсове.
На даче отец становился счастливым, всё время насвистывал что-то чисто, с чувством. Дома никогда, там хозяйкой была мама, иногда приезжала Ирина. Мама красавица, высокая казачка с медной гривой волос, хной крашенных. После баньки в тулупе из полотенца пахла полынью, дождём. Её красота первая в памяти у всех. Отец ниже ростом, старше на десять лет, скромный, тихий так говорили. Мама однажды сказала Ирине:
Саша у нас незаметный. Мужчина не должен быть красивым!
Отец был незаметен рядом с мамиными громкими поступками и огнём её волос. Мама любила порядок, красоту, комфорт. Отцу же приходилось мириться с его “солдатиками”: бывшие сослуживцы ночевали на ковре, помогали найти работу. Отец под сокращение армии попал при хрущёвских реформах, уволен майором в 1960-м. Пристроился главным механиком на московском телеграфе. Дачу строили всё те же солдатики бесплатно, меняясь друг с другом, перекапывали целину. Домик в одну комнату и веранда; на крыше Ольга летом читала. Отец передавал ей миску с крыжовником или клубникой прямо наверх счастье было полное. Мама приезжала редко, руки берегла, длинные, красивые ногти. Оля любовалась, отец целовал:
Такими руками книги выдавать, а не грядки копать!
***
Сентябрьский дождь забарабанил по крыше веранды. Пели капли весело, без уныния. Ольга отложила томик Тургенева.
Оля, спускайся, мама скоро приедет с Ириной, надо обед готовить, голос отца звучал необыкновенно звонко на даче.
Оля медлила, смотрела на небо набухшее, серое, но доброе. Лицо стало мокрым. Обняла себя руками. Только с крыши ближе к облакам и дальше от земли было видно, как солнце пробивает тучи над соседскими огородами. Физика забылась, укладывалась совсем по-другому в общежитии факультета журналистики МГУ.
В институте Олю сразу поселили в общежитие, но первую неделю сентября прожила на съёмной квартире в Старой Басманной комнате с хозяйкой, соседями студентки. На лекциях глубокое погружение в язык, литературу. Преподаватели весь курс ими восхищался: такие харизматичные интеллигентные люди. А после пар тоска по дому, друзья ещё не появились.
Питалась в студенческой столовой, по вечерам гуляла по Арбату, чужая московская красота давила, становилось холоднее и одиноко. Словно не она спускалась по холму мимо фабрики “Красный Металлист” в сумерках к своему временному дому. Не она стукнулась и ободрала ногу о бордюр в тесных лаковых туфлях.
Хозяйка квартиры угощала яблоками, что привёз отец, в знак благодарности за приют. Сладковатый запах яблок сбивал на слёзы душа металась, не находя выхода. В общежитии хрущёвки на Воробьёвых горах соседками стали две студентки из ГДР Виола и Марита. К вечеру немецкая речь давила, Ольга выходила подышать на крыльцо; там немки курили, стреляли у неё сигареты, всегда приносили сдачу наши дивились. Немки дивились маминим соленьям, ели их с жареной картошкой. Когда припасы у Оли кончались, их баловали салями про такую только мечтали но никогда сами не предлагали, угощались только у неё. К маю стажировка заканчивалась, немки уезжали домой, а на кухне оставались горы зимней обуви наши разбирали по-тихому.
***
Оленька, нарежь капусту, я пока морковь соберу. Бульон готов.
На маленькой кухне, где окна были запотевшие после долгой варки, огромный кочан капусты распустился на деревянной доске. Оля оторвала лист вкусно, почти сладко. От земли всё вкусно. Быстро заиграла ножом, капуста наполнила комнату ароматом. Открыла окно потянуло дымом костра и яблоками. Отец работал на грядках с лопатой, неловко, спина болела. Оля бросила нож, выскочила во двор, обняла его, прижалась. Он повернулся, молча обнял, поцеловал в голову.
А сестра Ирина в тот вечер приехала одна: у мамы разболелась голова, она осталась дома.
***
За плечами остался университет, студенческий брак, робкая работа в заводской газете “Вперёд”, первый отецин инфаркт, рождение дочки Маришки и, даже, развод. Пять лет целая жизнь. Муж Ольги ушёл к другой, а она осталась с Маришей в возрасте двух лет на съёмной квартире. Отец старался навещать их каждые выходные, привозил продукты, играл с внучкой.
Оля, не обижайся на маму, что не ездит часто как я, ладно? Её качает в дороге И, знаешь, кажется, у неё кавалер появился
Пап, да что ты! Какой кавалер в вашем возрасте?
Отец усмехнулся печально и замолчал. Ольга вдруг увидела, что он совсем стал седым и подавленным, даже насвистывать забыл.
Пап, может мне отпуск взять с понедельника? На дачу поедем, пока не похолодало, втроём с Маришей.
***
Дача завалена листвой, последнее тёплое дыхание октября и бабье лето. Топили печку, заваривали чай с листом чёрной смородины. Ольга быстро жарила драники. Отец сгребал листья, Маришка помогала, потом разбросала всё и расхохоталась. Масло громко шипело. Из сада донёсся знакомый свист папа пел свою мелодию.
К вечеру жгли костёр: улица пуста, соседи давно заколачивали двери. Отец насаживал куски хлеба на вишнёвые прутики, помогал Марише держать над огнём. Ольга грела замёрзшие руки у огня: костёр всегда манил.
Вспоминала свой первый студенческий стройотряд в Комсомольске-на-Амуре, песни под баян, чувство влюблённости без объекта в саму нескончаемую ночную бездну, тишину тайги, лица у костра с их загадкой. Там познакомилась с будущим мужем. Недавно на работе вызвали на собрание парткома хотели принять её в партию. Накануне зубрила устав, итоги съездов. А вопросы вдруг: кто виноват в разводе, кто слабее морально? Почти расплакалась. Коллега вступился вскочил, заикаясь:
Тут собрание х-х-хамов, а не коммунистов!
Годы спустя вспоминать дико.
К вечеру потушили костёр; к калитке подъехала машина, хлопнула дверь мама! В ярком кашемировом пальто, красивая, сказала, что коллега на “Москвиче” подвёз. Мариша бросилась к бабушке, отец нахмурился, неловко поцеловал маму.
Что за коллега?
Саша, не обращай внимания, просто довёз! Ты его не знаешь…
За ужином разговор не клеился, Мариша капризничала. Мама расспрашивала Ольгу про работу, но думала о своём. Отец молчал, смотрел на маму, опускал плечи вечер был испорчен.
***
Через год отца не стало. Обширный инфаркт, ушёл тихо, в начале солнечного октября. После похорон Ольга взяла отпуск, осталась на даче одна, Маришу оставила у свекрови.
Из рук всё валилось, яблоки уродились невидимо. Раздавала соседям ведрами, варила варенье с мятой и корицей, как отец любил. Приехал помочь Иван Алексеевич, давний друг отца, их коллега с телеграфа, с которым вся жизнь ездили в Мичуринский питoмник за саженцами.
Я на пару дней, Оля, огород перекопаю, деревья подрежу.
Иван Алексеевич, благодарю!
От его “Оленька” слёзы катились сами, вдруг пришло невозвратное, мучительное чувство одиночества, сиротства. До этого казалось отец ещё вернётся, всё сон. В первые дни утром на границе сна не сразу понимала, что его нет. Доля секунды окончательное пробуждение… папы нет.
Потом накрыло чувство вины, что не сберегла его.
Ты только дачу не продавай, приезжай, буду помогать. Вот эту антоновку мы с Сашей вместе выбирали ты ещё девчонкой была. По дороге в Мичуринск Саша о тебе говорил больше, чем о сестре. Деревья его переживут. Саженцы долго выбирал я торопил, сердился…
Иван Алексеевич пробыл три дня, вскопал огород, подрезал яблони, удобрил землю, на крыльце посадил три жёлтых куста хризантем на память о Саше.
Надо бы раньше сажать, но осень тёплая приживутся! Розы укроем этой осенью.
Обнялись, прощаясь. Дождь моросил. Ольга долго стояла у калитки, глядя в спину уходящему другу. Он повернулся, махнул иди в дом. Дождь усилился, барабанил глухо и настойчиво по крыше. Калитка защёлкнулась ветром. Крыльцо усыпано лепестками хризантем всё тут папино и будет папиным всегда. И дождь, и яблони, и земля. Он рядом всегда, она всё научится сама. Маришу возит к даче до первых заморозков два часа на автобусе из Москвы. Весной обязательно снова поедет в Мичуринск выберет белую смородину, отец завещал…
***
Через полгода, в начале апреля, когда снег только таял, дачу продали. Ольга узнала об этом случайно по телефону звонила домой из телеграфа, возвращаясь из Мичуринска. В тесной телефонной будке, на полу, в пакете саженец белой смородины, у корня намотана старая детская майка Её голос в старой будке запутался с чужими репликами и вдруг прозвучало:
Всё оформили, Ольге не говори пока, дача ушла быстро
На секунду окаменела будто не она, а кто-то третий слушает. В груди похолодело. А потом, словно кто-то взял за руку, стало ясно: дачи нет, но память осталась.
На улице пахло весной. Почта рядом, старые знакомые прохаживались с колясками, чертили апрельские круги вокруг мокрых луж. Ольга шла медленно, вспоминая: кочан капусты, яблоки, костёр, детские ладони Маришки, свист отца и как он бросал яблоки на крышу. Всё осталось внутри.
В тот вечер дома она поставила чайник, порезала мягкое зелёное яблоко и почувствовала: дача не земля, не стены, даже не хризантемы на крыльце. Это их песни, их голоса, фантом боли и радости, все дни, когда в каплях дождя отражались лица тех, кто был ей опорой.
Маришка уснула, обняв плюшевого зайца, а Ольга записала в дневнике:
“Папа, я берегу. Дача живёт со мной, где бы я ни была. Всё, что ты любил в каждом яблоке, в моих руках и Маришкиных глазах. Мы вырастим свои сады. Ты просил я обещаю”.
А за окном вновь зашумел весенний ливень: прозрачный, звонкий, как обещание счастья, и Ольга впервые не заплакала, а просто улыбнулась, зная всё снова начинается.
